Глава III И. Бунин. Человек в “Круге бытия”. От иллюзий к действительности. Деревня - Россия - Европа. С ностальгией о прошлом (стр. 6 )

*

“Деревня”, “Суходол”, “Веселый двор” - художественные картины быта в условиях утраты Единого духовного ориентира, чувства духовной соборности, как следствие, - утраты нравственных основ и смысла жизни. Из всех многочисленных персонажей этих повестей только бывшей крепостной Наталье, “беседовавшей” с Богом, как с “кем-то близким”, и старухе Анисье свойственно христианское отношение к миру и людям, только их автор наделяет способностью любить ближнего, помнить о душе. Ход описываемых событий во многом определяется здесь антагонистическими отношениями не столько между сословиями, сколько именно между близкими родственниками. Крестьяне Красовы, братья Тихон и Кузьма, “однажды чуть ножами не порезались - и разошлись от греха”. Точно так же однажды, чтобы не испытывать судьбу, разошлись столбовые дворяне Хрущевы, братья Петр и Аркадий.

В благополучном еще “Суходоле” молодые господа из милости терпели старого Петра Кириллыча, а после его гибели, всегда готовые к ссоре, никогда не расставались “с арапниками”. Тихон в “Деревне” признается, что, прожив всю жизнь с женой, “он даже понятия не имеет, что она за человек!”, что, если бы был жив отец, он “кормил бы старика из милости и не знал бы... его”, что и он “детям был бы чужой”. заморил мать голодом и, пьяный, отчаянно плясал в день ее похорон. В рассказе “Дементьевна” (1891) дочь, обычная, “хозяйственная”, крестьянка, обрекает мать на голодную и холодную смерть. Писатель подчеркивает равнодушное отношения человека к человеку. “Помрет - похоронят...” - так встречает Молодая известие о болезни сочувствовавшего ей Кузьмы.

Ненависть, зависть, взаимное недоверие определяет отношение большого числа персонажей бунинских рассказов и повестей. Слова Тихона: “А у нас все враги друг другу, завистники, сплетники, друг у друга раз в год бывают, мечутся как угорелые...” - находят подтверждение во многих поворотах сюжета бунинских произведений. Голодная смерть стариков, распад внутренних человеческих связей - симптомы душевной деградации. Интересы многих созданных писателем “современных” типов характеров не выходят за пределы быта. Они не ходят в церковь, к Богу обращаются только с просьбой о ниспослании наследника, урожая или дождя, дурно говорят о священниках. Впрочем, характеры последних никак не выделяются в ряду мирян, они прозаически возят на поля навоз (“Будни”), в навозе валяются пьяные (“Я все молчу”, оба - 1913).

Редкие персонажи, наделенные автором способностью оценивать происходящее, обычно сравнивают себя, своих близких с животными. В этих случаях повествование нередко переходит в выразительную у Бунина несобственно-авторскую речь. “Не до леригии нам, свиньям!” - говорит Тихон. “Верит ли он в бога!” - размышляет о ”звере” стороже-Акиме, приторговывавшем женой, мечтавшем “кувыркнуть” из ружья поющего соловья, Кузьма Красов. И чуть ниже: “Верит ли... хоть в черта”. “Какой там господь у нас!” - с иронией восклицает он по другому поводу. О другом таком же “озверевшем” стороже бунинский повествователь прямо скажет, что тот, “полагая, что верит в бога”, верил в “темную силу” (“Ермил”, 1912). “Вроде хорька живет!” - думает Анисья об опустившемся сыне, питавшемся птичьими яйцами. В этот эпизод Бунин вводит выразительную символичную деталь: в дощечке, прикрывавшей махотку, мать разглядела “образок”, икону. “Греховодник Егор, - далее рассуждает она, нарисованная с любовью, состраданием, и которой автор “доверяет” высказать свою оценку происходящему, - за то-то и не дает ему бог счастья!”

В десятые и последующие годы автор “Темных аллей” (1943) чаще обращается к теме непреодолимости сословных перегородок. О сословном ладе, о единой дворянско-крестьянской “семье”, скрепленной “мешанием” кровей, Бунин повествует как о давно прошедшем. Это стало мифом, своеобразной устной иконой или, как говорит повествователь, “преданием”. Предания приходят к потомкам вестниками былого, как некогда к их предкам приходил изображенный на фамильной хрущевской иконе святой мученик Меркурий, “дабы поведать бывшее...”. Действительная жизнь - это одно, миф - другое. Многие страницы и целые произведения каприйского цикла он посвятил этой теме, прежде всего, рассказы “Князь во князьях”, а так же “Сказка”, “Будни”. В одном из них деревенский сказитель всю душу вкладывает в бесконечное повествование о том, как мужик драл барина, в другом - о взаимной неспособности барина и мужика понять друг друга.

В названных и других произведениях Бунин показывает, что за иной логикой речи в разных сословиях лежит иное отношение к жизни. В рассказе “Последняя весна” (1916) характерен в этом смысле эпизодический диалог барина и крестьянина-добровольца, зачем-то стреляющего галок:

- А не боишься, что убьют на войне?

- Ну что ж, пусть убивают. Авось нас, молодых, и так немного осталось. Да я и сам не мало перебью, покуда убьют...

Написанный в том же году рассказ “Последняя осень” продолжает поднятые в “Последней весне” проблемы войны, ее последствий для деревни, добровольчества, отчуждения. На вопрос, верит ли он в победу, мужик отвечает: “...А я не знаю. Пусть их воюют. Воюйте на здоровье. Это, господа дворяне, ваше дело”. Мужик уважает лишь одного командующего, который, по слухам, за малейшую провинность “господам офицерам... шашкой голову долой!” Он не видит разницы между “поборами” оккупантов и государственной “реквизицией”. И война не послужила объединительным фактором.

О сословных перегородках и трагикомический рассказ о двух чиновниках “Архивное дело” (1914), в котором Бунин пародирует сюжет чеховского рассказа “Смерть чиновника”. Государственный муж, только-только прочитавший доклад о свободе, равенстве, братстве, учиняет разнос мелкому чиновнику из подвала за использование туалета, расположенного на верхнем этаже губернской земской управы. Старый архивариус Фисун, в характере которого прозревается и смиренный гоголевский Башмачкин, не выдерживает “праведного” гнева и умирает.

*

Ближайшие предпосылки российской трагедии писатель находит и в том, что народ отрывается от христианства, крестьянство - от общения с землей (русская литература второй половины ХХ века продолжила эту тему на новом материале). Старуха Анисья и “редкой доброты”, с “первобытно-густой бородищей” старик, идущий за сохой ("Веселый двор") видят окружающий мир как божью благодать, и с благодарностью работают на земле. Былая Россия, по Бунину, держалась на крестьянах, относящихся к труду на земле как к главному делу жизни, как к творчеству. Об этом “отношении” рассказы "Кастрюк" (1892), “Худая трава”, "Косцы" (1921). Невосприимчивы к доброте, слепы к красоте, равнодушны к земле молодые Егор, Аким, Серый. Бунин нередко характеризует внутренний мир героев песней, частушкой. “Не пахать, не косить - Девкам жамки носить!” - поют молодые маргиналы в “Деревне”.

Все драматические события в Суходоле, Дурновке, Пажени автор (это встречается и у Андреева) связывает с днями религиозных праздников: на “Покров”, под “Илью”, под “Казанскую”, на “Михайлов день”, в “Петровки”. То есть, благодати нет и в эти особые дни. Поверженный на землю крест, поверженный в грязную махотку лик святого и, как результат, - повержен, наказан человек. В финале "Деревни" есть сцена благословения молодых. Осознавая кощунственность, нелепость затеянного игрища, посаженый отец Кузьма чувствует, что не в силах держать икону в руках: “Сейчас брошу образ на пол..."

Кульминационная сцена венчания несет большую смысловую нагрузку. Венчается Молодая - внешностью, судьбой, сочетанием грешного и святого в душе, покорного и бунтарского в характере тесно связанная с собирательным литературным образом России, созданным Некрасовым, Достоевским, Блоком, Белым - и Дениска Серый. “Этот новенький типик, новая Русь, почище всех старых будет, - говорит о нем Кузьма. - Ты не смотри, что он стыдлив, сентиментален и дурачком прикидывается, - это такое циничное животное!” Бунин находит выразительную деталь для характеристики интересов молодого, в кармане “новенького” рядом лежат и скабрезная книжечка “Жена развратница”, и марксистская “Роль пролетариата в России” (говорящую, кстати, и о пророческом характере его творчества) [40]. М. Казьмина пишет о финальной сцене: “Молодая мчится на свадебных конях “в буйную темную даль” - и это еще один вариант гоголевской “птицы-тройки”, с неизбежно звучащим вопросом: “Русь, куда же несешься ты?”[41]. В. Сигов говорит о “пародийном смысле” этой бунинской параллели [42]. Но этот религиозно-маскарадный обряд, эта роковая сделка в финале выражает и апокалиптические предчувствия автора: Молодая - символ прошлого, по сути дела, продается в жены Дениске – страшному символу будущего.

*

И все-таки, при всей схожести философии упомянутых мыслителей–пессимистов с философией Бунина, нельзя не заметить и разницы. Фатализм не доминирует в созданном им художественном мире. Продолжая традиции высокого трагического искусства прошлого, ему удается сплавить воедино безысходно-драматические и жизнеутверждающие начала жизни. Бунин, в отличии, например, от Сологуба, позднего Андреева, нигде не провоцирует читателя выражением сомнений в целесообразности жизни как таковой.

В художественном мире Бунина жизнь воспринимается как затухающее движение к исходу, но это не только вносит трагическое в ее восприятие, это усиливает осознание ее ценности. Его произведения могут заканчиваться крахом надежд, убийством, самоубийством и - утверждать высокую ценность жизни, необходимость других отношений между людьми. Даже смерть автор может представить как естественное веление бытия, непреложный закон божественной природы, закон движения. Так, в рассказе "Худая трава" (1913) умирающий осознает торжественность “ухода”, страдания облегчает чувство исполненного на земле долга отца-кормильца. Воображаемое оплакивание - главная и желанная награда за пережитые трудности. "Худая трава из поля вон" - закон природы… Эта тема затрагивалась и раньше, например, в рассказе “Мелитон” (1901).

Достаточно ярко выраженный пантеизм, всегда активизирующийся при ослаблении официальных религий, - примечательная особенность Бунина-художника. Любование, восхищение гармонией природы у него - и прозаика, и поэта - граничит с обожествлением. В этом Бунин продолжает тургеневскую традицию в прозе и тютчевскую, фетовскую - в поэзии. Но у автора "Записок охотника" человек был представлен скорее на фоне пейзажа. Даже “читавший” природу Калиныч был, прежде всего, ее благодарным созерцателем. Природа - залог бессмертия, в ней “нет безобразья”. Умирают люди, цивилизации, но в вечном движении и обновлении природа, а значит, бессмертно и человечество, значит, есть надежда, что возникнут новые цивилизации. По Бунину, границы имеет земное летоисчисление, но не космическое. И Восток не умер, а лишь "замер в ожидании предначертанного... будущего". Бунин акцентирует внимание на наличии или отсутствии внутренней связи смертного человека и бессмертной природы. Нарушение связи - знак неблагополучия, дисгармонии.