Глава III И. Бунин. Человек в “Круге бытия”. От иллюзий к действительности. Деревня - Россия - Европа. С ностальгией о прошлом (стр. 4 )

Старец Иванушка, Молодая (“Деревня”), старый шорник Сверчок из одноименного рассказа (1911), учитель, старец Таганок (“Древний человек”, 1911), старуха Анисья ("Веселый двор"), Наталья ("Суходол"), Захар Воробьев, а задолго до Захара - Кастрюк и Мелитон, чьи имена так же озаглавили типологически схожие произведения (1892, 1901) - особые бунинские герои, сохранившие “душу живу”. Большинство из них - это пережившие свою эпоху, словно заблудившиеся в лабиринтах истории старцы. В уста одного из них, Арсенича (“Святые”, 1914), он вкладывает примечательную характеристику: “Душа у меня, правда, не нонешнего веку...” В. Бунина-Муромцева в мемуарах “Жизнь Бунина” писала о неподдельном интересе писателя к “душевной жизни стариков”. Вряд ли у какого другого автора долгожители встречаются на страницах книг так часто, как у Бунина.

Немногочисленные характеры молодых людей, принадлежащих этому ряду, тоже особенные, явно не вписывающиеся в свое “современное” окружение, словно на десятки лет опоздавшие родиться. Иногда писатель показывает необъяснимую душевную устремленность тех и других друг к другу (Молодая и Иванушка в “Деревне”, молодой учитель и Таганок в “Древнем человеке”). Сказанное автором-повествователем о Захаре, - по сути, повторение звучавшего десятью годами ранее в “Антоновских яблоках” - относится, конечно, не только к нему: "... в старину, сказывают, было много таких... да переводится эта порода". Судьба этой “породы” тревожила Бунина.

*

Художники проницательно предсказывали потенциальную возможность драматического развития событий. Предчувствие катастрофы - постоянно усиливающийся мотив в русской литературе начала ХХ века. Пророчества Сологуба, Андреева, Бунина, других авторов выглядят тем более удивительно на фоне начавшегося тогда в стране экономического подъема. Сложной жизнью жила огромная страна, возможность взлета которой уравновешивалась, вследствие разного рода материальных и духовных противоречий, возможностью падения. Драматические картины российской жизни следует, вероятно, рассматривать не как зарисовки с натуры, а, прежде всего, как образные предупреждения о грядущей катастрофе. В то же время в этой литературе преломилась трагедия европейского человека, вступившего в эпоху “сумерков богов”. Тогда, как уже говорилось, возросли сомнения, что где-то там есть Он, строгий и справедливый, карающий и милующий, а главное - наполняющий смыслом эту полную страданий жизнь и диктующий этические нормы общежития. Возникло чувство растерянности, страха. Немногие "человекопоклонники" верили, что свободный от всех нравственных обязательств человек способен совершенствоваться сам, без ориентира на Абсолютное начало.

Осмысление жизни Буниным идет в русле "философии заката". Ее создатели отрицали движение в истории, как бы оно ни объяснялись, по Гегелю или по Марксу. Уходил из жизни человека Бог - уходил и нравственный императив, повелевавший человеку осознавать себя частицей мира людей. Возникает учение персонализма, отрицающее значение объединения людей. Ее представители (Ренувье, Ройс, Джемс) объясняли мир как систему свободно утверждающих свою самостоятельность личностей. Все идеальное, по мнению их предшественника Ницще, рождается в человеке и умирает вместе с ним, смысл вещей, жизни - плод фантазии человека. Сомнения относительно доказуемости первопричины усилили сомнения относительно способности человека познавать причинность явлений мира. Экзистенциалист Сартр делает шокирующий вывод: покинутый Богом, человек утратил направление, ниоткуда не известно, что существует добро, что надо быть честным... Одиночество, статичность, страх - вот взаимосвязанные и непреходящие атрибуты жизни. Современный философ утверждает, что на рубеже ХIХ-ХХ веков "не преодоление страха, но страх стал... одной из больших тем, выходящих за узкие границы философской трактовки" [24]. Страх от бесперспективности, одиночества, таинственности гнетет бунинские персонажи, персонажи других его известных современников, в обыденной повседневной жизни.

Современником Бунина - певца дореформенной России - был один из зачинателей "философии заката" О. Шпенглер - ниспровергатель “теории прогресса”, заметим, положительно выделявший среди других эпох - эпоху западноевропейского феодализма. Культура, по Шпенглеру, - организм, в котором действуют законы биологии, она переживает пору юности, роста, расцвета, старения и увядания, и никакое воздействие извне или изнутри не в силах остановить этот процесс. Главный труд "Закат Европы" Шпенглер завершал в годы, когда Бунин работал над “Деревней”, “Суходолом”, рассказами "Святые", "Весенний вечер", "Братья", новеллой "Господин из Сан-Франциско". Близкие проблемы европейской духовной жизни занимают русского художника и немецкого ученого. Вопросы кто виноват, что всего “за полвека почти исчезло с лица земли целое сословие”, почему ни один выходец из дворянского или крестьянского сословия не обрел душевного покоя, самого малого счастья, постоянно присутствуют в рассуждениях автора-повествователя, в диалогах, спорах, монологах представленных характеров. Но – ни у кого нет ответа. Все виноваты и никто не виновен. Л. Крутикова верно отметила, что, прочитав произведения Бунина, “читатель оставался один на один с трудными, нерешенными проблемами современности” [25].

Общие моменты в осмыслении истории были у Бунина и с другим философом – А. Тойнби, автором теории "локальных цивилизаций". Английский ученый, как известно, исходил, из того, что каждая культура опирается на "творческую элиту": расцвет и закат обусловлены мобильностью верхушки общества и способностью "инертных масс" подражать, следовать за элитарной движущей силой. Эти идеи, занимавшие Тойнби, явно имеют точки соприкосновения со взглядом на историю, который выразил десятилетием раньше автор "Суходола" и других произведений о расцвете и упадке дворянской культуры.

*

В творчестве писателей, живописцев, музыкантов начала ХХ века нередко встречаются эсхатологические мотивы. Предсказания нередко основывались на аналогии: Россия – восточные государства. Ближе других в понимании этих связей Бунину были Волошин, увлеченный древним Египтом Розанов и особенно Белый, который сводил воедино гибель культуры Древнего Египта и воображаемую гибель Росси и всей Европы. Автор вспоминал, что в “Петербурге” отразились его впечатления от посещения грандиозных развалин вблизи Каира: “В “Петербурге” передано ощущение стояния перед Сфинксом на протяжении всего романа... Ужас, яма, и петля тебе, человек!” И далее он размышляет о том, что их поездка оказалась “побегом” не из Москвы, “а из целой трухлевшей культуры; Москва, Париж, Лондон, Каир - все одно...” [26]. Горький в минуты отчаяния все падения России связывал с тем, что она унаследовала “плоть и кровь от Азии”. Известно, что Бунин положительно отозвался о скандальной статье Горького “Две души” [27]. Тему русской “азиатчины”, предложенную Горьким, продолжили другие авторы [28].

О том, что древности востока, его религии “вошли глубоко” в душу автора “Тени птицы”, писала жена [29]. "К Азии таинственное у него было тяготение..." - вспоминал друг Бунина писатель Зайцев [30]. “Заметь, - говорил он сам Г. Кузнецовой, - что меня влекли все Некрополи, кладбища мира! Это надо заметить и раскрутить” [31]. “Раскручивая” это, Н. Кучеровский показывает, что писатель рассматривает Россию как звено в цепи азиатских цивилизаций, вписанных в библейский "круг бытия" [32]. За подъемом следует падение. “Теперь-то уж и впрямь шабаш, - во весь дух ломим назад, в Азию!” - пророчествует Балашкин в “Деревне”. "Азия, Азия!” - таким воплем отчаяния заканчивает повествователь рассказ "Пыль" (1913). В провинциальном городе юности путешествующего героя просматривается родной Бунину Орел.

*

В повести “Деревня” Бунин создает обобщенный образ России в эпоху, вобравшую в себя пережитки прошлого и явления новой жизни. Речь идет о судьбе всей страны, прежде всего - о ее будущем. В диалогах, монологах рассуждения о судьбе Дурновки и дурновцев переходят в рассуждения о судьбе России и народа. “Россия? - вопрошает Кузьму проницательный Балашкин. - Да она вся деревня, на носу заруби себе это!” Фразу базарного нигилиста Бунин обозначил курсивом, что в его художественной практике случалось не часто. Горький отметил “историзм” мышления автора, бьющегося над вопросом “быть или не быть России?” И все-таки картина русской жизни, в ретроспективе и перспективе, не выглядит здесь полной. Для ее завершения автор должен был написать “Суходол”. “Деревня и дом в Суходоле, - говорится в экспозици, - составляли одну семью”. В этой повести, по остроумному замечанию Л. Афонина, - писатель зашел к деревне “с дворянского конца” [33]. “Деревня” и “Суходол” - это художественная социально-философская дилогия. “Это произведение, - говорил автор корреспонденту газеты “Московская весть” о “Суходоле” вскоре после выхода повести, - находится в прямой связи с моею предыдущею повестью...” [34].

Красовы - главные персонажи “Деревни” - в философском смысле представляют собой, как писал автор в предисловии к нью-йорскому изданию книги “Весной в Иудее. Роза Иерихона”(1953), “русскую душу, ее светлые и темные, часто трагические основы”. В социальном смысле они являют собой две ветви генеалогического дерева Россиян в пореформенную эпоху. Тихон – одна часть народа, оставшаяся в деревне, Кузьма – другая - устремившаяся в город. Россия - это деревня, деревня - это Дурновка, суть Красовы. “Чуть не вся Дурновка состоит из Красовых!”, - обобщает повествователь. Никакая “часть” народа не находит себе места: Тихон в конце жизни рвется в город, Кузьма - в деревню. “Суходол” - рассказ о третьей ветви того же ствола, обреченной. Такова логика художественного мышления автора.

*

“Столыпинские” реформы начала нового века – это продолжение реформ шестидесятых годов прошлого века. Они усилили внимание интеллигенции ко всегда актуальной теме: свобода и человек, история. Она была главной для авторов сборника “Вехи” (1909). В книге "Философия свободы" (1910) Н. Бердяев (за страсть, с которой он писал о значении свободы его не без иронии называли "пленником свободы") утверждает, что человек должен выдержать испытание свободой, что, будучи свободным, он выступает как сотворец... (Под заголовком “Философия свободы” вышли тогда труды и на Западе - Р. Штейнера, А. Венцеля). Бунин соглашается с тем, что свобода – это испытание, но делает другие выводы.