Национализм и его судьба в меняющемся мире (стр. 8 )

Другие аналитики исходят из того, сложность и многоуровневость мира требует говорить не о его многополярности, где полюсом выступает государство, а о полицентричности международной сферы, где полюса являются качественно различными и находятся на разных уровнях. И Дж. Розенау, и большинство исследователей, описывающих будущее мироустройство с использованием понятия полярности, сходятся на том, что в третьем тысячелетии, во всяком случае, в большей его части мир по-прежнему будет оставаться государственно-центричным, несмотря на постепенный рост влияния на мировой сцене негосударственных акторов. Именно государствам суждено создать систему глобального управления, без чего нельзя даже надеяться на преодоление издержек и противоречий планетарного размаха глобализации, интеграции и регионализации, разрешить вызовы истории в виде глобальных проблем и возвратить человеческому роду бессмертие.

Существуют четыре основных концепции создаваемого глобального управления:

- первая из них – концепция мирового правительства, представляющая собой, по сути, увеличенную модель национального государства, которое в глобальном масштабе занимается тем же, что и правительства внутри отдельных стран. Эта концепция является маргинальной, так как никакое мировое правительство не может иметь достаточной политической легитимации. Мир как целостность нуждается в политике обеспечения целесообразного порядка, а не в осуществлении властных полномочий, к тому же мысль о том, что мировое правительство может лучше справиться с учетом специфических потребностей и интересов отдельных стран и регионов лучше, чем это делают национальные системы власти и управления;

- вторая концепция связана с реформированием ООН, когда ее Совет Безопасности превращается в квазиправительство, а Генеральная Ассамблея – в квазипарламент. У такого подхода немало сторонников, но он также подвергается критике как сугубо этатистский: ООН представляется как организация с чрезмерно централистскими целями, управляемая узким кругом избранных государств, а выведение ее на центральную роль в глобальном управлении вызывает опасения недооценки в подобном случае значения негосударственных игроков – бизнеса, неправительственных организаций;

- третья концепция трактует проблемы управления глобальным развитием либо со стороны одной гегемонистской державы (США), либо группы наиболее влиятельных стран, объединенных в НАТО, ОЭСР или “большую восьмерку”. Подобная концепция уже активно реализуется на практике, хотя предпринимаемые на ее основе действия встречают и будут встречать нарастающее противодействие тех государств, которые не принадлежат к клубу избранных держав;

- четвертая концепция рассматривает возможности корпоративного управления миром, она пользуется наибольшей популярностью среди исследователей глобализации, так как предполагает коллективный процесс поиска и реализации решений. Руководитель Дуйсбургского университета (ФРГ) Д. Месснер считает, что в таком случае национальное государство по-прежнему будет находиться в центре мировых событий. Оно по существу является средоточием, в котором сходятся отношения всех субъектов мировой политики – ООН и ее специализированных организаций, региональных союзов, субнациональных (локальных) органов, многонациональных концернов, неправительственных организаций, СМИ, различных групп интересов и т.д. Нация-государство, по мнению этого немецкого ученого, способствует координации всех акторов международной жизни при решении четырех главных задач, возникающих в процессе глобализации современного мира:

а) определения рамок такого мирового порядка, при котором бизнес не сможет “приватизировать” политику;

б) обеспечения более эффективного, чем прежде, реагирования на “вызовы истории” в виде разнообразных глобальных проблем;

в) формирования правового планетарного поля на базе западных традиций;

г) использования общих принципов управления при решении национальными государствами региональных и локальных проблем[62].

Академик солидаризуется с точкой зрения немецкого исследователя относительно исторической судьбы государств-наций, когда пишет: “Судя по всему, мир сталкивается с задачей такого управления процессом глобализации, которое ограничило бы ее риски и издержки, максимизировало выгоды. XXI век ожидает противоборство двух мощных сил: национальной бюрократии (и всего, что за ней стоит) и международной экономической среды, утрачивающей “национальную прописку” и обязательства. Вряд ли национальным государствам грозит полная утрата суверенитета в отношении своей экономики в пользу наднациональных или международных образований. Как бы ни было велико влияние наиболее могущественных стран и их транснациональных гигантов, национальные государства в обозримой перспективе не отомрут, а, наоборот, будут укреплять себя и добиваться демократизации глобальной экономической среды. Международному сообществу предстоит найти и узаконить разумные границы делегирования национального суверенитета в экономической области международным институтам”[63].

О сохранении национальным государством статуса одного их основных акторов истории и на этапе постидустриального общества свидетельствует усиление в последние два десятилетия роста этничности в качестве одной из черт современного мирового развития. Этничность, которая с точки зрения глобалистских представлений о мире, должна была тихо умереть уже к концу прошлого столетия, вдруг возрождается во всемирном масштабе. Идеология так называемого “этнического возрождения” вызвала невиданный со времен распада мировой колониальной системы рост этнического самосознания, сопровождающегося углублением культурного плюрализма, а также различными вариациями сепаратизма этнонационалистических движений на всех континентах земного шара. Рост влияния политического национализма обнаруживается не только в различных зонах слаборазвитости, где борьба за образование независимых государств связывается с надеждами на культурное и материальное выживание, но и в исторически утвердившихся и уверенно развивающихся государствах с высокими уровнями доходов.

Это обстоятельство заставило ученых по-новому переосмысливать и саму природу этничности, национализма, и фундаментальные признаки современности. В данной связи можно отметить несколько моментов, которые способны в какой-то мере объяснить рост национализма в глобализирующемся мире:

- во-первых, ускорение темпов исторического развития, нарастание сложности и секуляризации современного мира, усиление интернационализации и космополитизации жизни, страх перед неизвестным будущим заставляет людей искать опору в традициях, в том числе и в традиции национального самоопределения. Сегодня нельзя считать традиции принадлежащими всецело прошлому, не имеющими ничего общего с настоящим. Они, воплощая сам дух народа, и в современную эпоху вносят универсальный смысл в его историческое бытие, место и роль в сообществе других народов;

- во-вторых, парадоксально звучит утверждение о том, что национализм, при всей своей обращенности в прошлое, приверженности традициям, древним мифам, тем не менее является ровесником и близнецом модернизации мира и теснейшим образом связан с промышленной революцией, урбанизацией, становлением гражданского общества и современного государства. И так как постиндустриальная эпоха во многом преемственна по отношению к индустриальному миру, то нет особого смысла отрицать естественность национализма и для новой рождающейся общечеловеческой цивилизации;

- в-третьих, национализм - прежде всего социокультурное явление, в известной степени определяющее контуры национального видения мира. Оно интегрировало в себе традиционные мифы и символы, но использовало их для защиты и обоснования нового феноменов . Сила национализма как раз и состоит в том, что он органически соединяет индивидуальные социальные и культурные приверженности людей с государством, которое становится гарантом сохранения национально-культурной идентичности народа;

- в-четвертых, ослабление, расшатывание в эпоху “осевого времени” инфраструктуры базовой культуры ведет к размыванию ценностей, норм и принципов, определяющих моральные устои людей, провоцирует у них чувство безродности, своего рода вселенского сиротства. При таком положении вещей для многих национализм может оказаться подходящим, а то и последним убежищем. Чувство принадлежности к национальному сообществу придает смысл самой жизни человека, укрепляет чувство взаимной ответственности и сопричастности, уменьшая тем самым чувство одиночества и отчуждения;

- в-пятых, новейшие тенденции общественно-исторического развития чреваты стиранием традиционных различий между дозволенным и запретным, допустимым и неприемлемым, нормальным и ненормальным, сакральным и мирским. Национализм же несет в себе обещание восстановить привычный порядок вещей, освободить людей от страха перед современностью, а также от трудной и мучительной необходимости принимать решения и таким образом обосновывать свою свободу;

- в-шестых, рассмотрение национализма только как реликта истории, не совместимого с настоящим, не представляется корректным хотя бы потому, что каждая эпоха, как правило, складывается из совершенно новых явлений, которым, из-за не всегда четкого их понимания, присваиваются названия, ярлыки и стереотипы, заимствованные из прошлого. Современный национализм – не фантом, не анахронизм. Он укоренен в реалиях современного меняющегося мира и, безусловно, связан с ценностями новой общечеловеческой цивилизации. Для ее становления и выживания требуется соединение сил, возможностей, творческих способностей и таланта каждой личности, семьи, всех уровней локальных социумов, наций, государств, цивилизаций - “самых больших племен” в рамках человечества (определение принадлежит С. Хантингтону), то есть и созидательного потенциала национализма.

Изменения в трактовке национализма в западной научной традиции произошли под воздействием геополитических трансформаций после окончания “холодной войны”, главным образом в виде политизированных концепций “распада империй” и “триумфа наций”[64]. Некоторые философы радикально пересмотрели доктрины самоопределения наций и понятия “национальность” в сторону их этнизации. Имея в виду новые подходы к проблематике наций и национализма, писал: “Становится все более очевидным, что современный субстанциальный подход к пониманию нации принимает категорию “практика” в качестве аналитической. Содержащееся в практике национализма и в деятельности современной системы государств представление о нации как о реальной общности переносится в сферу науки и делается центральным в теории национализма. Именно этот феномен реиндетификации нации как социального процесса, как события, а не только как интеллектуальной практики отмечается рядом современных авторов (Ф. Барг, Р. Брубейкер, Р. Суни, , П. Холл, Г.-Р. Уикер, Т.-Х. Эриксен). В свете этого подхода нацию можно рассматривать как семантико-метафорическую категорию, которая обрела в современной истории эмоциональную и политическую легитимность. Но которая не стала и не может быть научной дефиницией. В свою очередь, национальное как коллективно разделяемый образ и национализм как политическое поле (доктрина и практика) могут существовать и без признания нации в качестве реально существующей общности”[65].