Коммуникативная генристика: речевые жанры как средство формализации социального взаимодействия (стр. 4 )

Жанры задают различные направления и правила интерпретации. Так, сравнивает два жанра, требующих эстетической интерпретации, — стихотворение и песню — и приходит к выводу, что один и тот же текст в качестве песни требует более простой интерпретации, чем в качестве стихотворения: “<в песнях> смысл отходит на второй план, приглушается по сравнению со стихотворным оригиналом. Причем забивается он не музыкой, нет — самим жанром песни” [Норман 1991: 111]. Исследователь даже полагает, что “<…> при восприятии <текста песни> первая сигнальная система превалирует над второй, и эстетическое наслаждение достигается не столько благодаря активной работе сознания, сколько, наоборот, благодаря его «дремоте»” [там же: 113].

Жанры различаются степенью упорядочивания (“выпрямления”) коммуникации. Их можно разместить на шкале прямой ~ непрямой коммуникации, основанной на степени активности интерпретативной деятельности адресата речи [Дементьев 2000: 41-64]. Уменьшение “непрямоты” на шкале обусловливается, во-первых, тем, что бывают более и менее жесткие жанры с точки зрения своей структуры, а во-вторых, и главное, тем, что на жанровые требования накладываются ограничения с других сторон, прежде всего со стороны языка. С точки зрения степени упорядочивания коммуникации, можно выделить следующие разновидности высказываний:

1) высказывания, на которые накладываются ограничения со стороны языка, со стороны жанра, а также со стороны логики развития самой коммуникативной ситуации. Смыслы, передаваемые такими высказываниями, “выпрямлены” посредством аттракторов языкового и жанрового типов. Их общий план содержания складывается из значений (языковой стандарт), типичных импликатур (речевая системность, жанровый стандарт) и собственно смыслов (актуализация высказывания в конкретной коммуникативной ситуации).

2) высказывания, в которых есть актуализированный в конкретной коммуникативной ситуации смысл и жанровая стандартизация, но нет языковой стандартизации. Наиболее распространенными разновидностями коммуникации этого типа являются фасцинация и фатика.

3) высказывания, в которых есть актуализированный смысл и нет речевой / жанровой стандартизации.

Здесь следует отметить следующее. Если бы, как считает С. Гайда, “нежанровых” высказываний не существовало [Гайда 1999: 105] и жанрово типизированной / конвенциализированной являлась бы любая коммуникация, то само понятие аттрактор было бы неприменимо к коммуникации: для такого допущения коммуникацию необходимо признать в целом открытой, сильно неравновесной системой. Отметим, что против такого допущения, в известном смысле, выступал сам , неоднократно утверждавший, что коммуникация не является хаотической именно потому, что ее упорядочивают жанры: “Изучение природы высказывания и речевых жанров имеет, как нам кажется, основополагающее значение для преодоления упрощенных представлений о речевой жизни, о так называемом «речевом потоке», о коммуникации и т. п., представлений, еще бытующих в нашем языкознании” [Бахтин 1996: 167].

Но, по-видимому, не ВСЯ коммуникация без остатка “покрывается” жанровыми аттракторами. Это связано с тем, что многообразие коммуникативных смыслов и — шире — интенциональных состояний коммуникантов не может быть полностью формализовано ни значениями языковой системы, ни вообще средствами какой-либо знаковой системы. Таким образом, это многообразие не может быть полностью формализовано и жанровой речевой системностью.

Лингвисты очень давно начали изучать те смыслы, которые не могут быть переданы конвенциональными средствами, то есть средствами языка и других знаковых систем. Ср. в связи с этим определение языка, данное А. Шлейхером: “Язык есть звуковое выражение мысли, проявляющийся в звуках процесс мышления. Чувства, восприятия, волеизъявление язык прямо не выражает: язык — не непосредственное выражение чувства и воли, но только мысли. Если необходимо через посредство языка выразить чувства и волю, то это возможно сделать только опосредованным путем, и именно в форме мысли” [Шлейхер 1960: 92]. Из приведенного высказывания А. Шлейхера как будто бы не следует, что человек не может выразить “чувства, восприятия, волеизъявление” при помощи какой-либо альтернативной коммуникативной системы, например, жанровой — исследователь пишет только о языке. Но, нам думается, мысль А. Шлейхера можно понимать так, что не только язык, но и речевая системность жанрового типа оказывается бессильной перед непосредственным выражением психологического состояния человека (в результате попыток такого рода чаще всего порождаются крайне неуклюжие и примитивные тексты). Это бессилие довольно часто отображается в художественной литературе:

Серега увидел Клару первый раз в больнице (она только что приехала работать медсестрой), увидел и сразу забеспокоился. Сперва он увидел только очки и носик-сапожок. И сразу забеспокоился. Это потом уж ему предстояла радость открывать в ней все новые и новые прелести. Сперва же только блестели очки и торчал вперед носик, все остальное была – рыжая прическа. Белый халатик на ней разлетался в стороны; она стремительно прошла по коридору, бросив на ходу понурой очереди: “Кто на перевязку – заходите”. И скрылась в кабинете. Серега так забеспокоился, что у него заболело сердце. Потом она касалась его ласковыми теплыми пальцами, спрашивала: “Не больно?” У Сереги кружилась голова от ее духов, он на вопросы только мотал головой – что не больно. И страх сковал его такой, что он боялся пошевелиться.

– Что вы? – спросила Клара.

Серега от неожиданности опять качнул головой – что не больно. Клара засмеялась над самым его ухом… У Сереги, где-то внутри, выше пупка, зажгло… Он сморщился и… заплакал. Натурально заплакал! Он не мог понять себя и ничего не мог с собой сделать. Он сморщился, склонил голову и заскрипел зубами. И слезы закапали ему на больную руку и на ее белые пальчики. Клара испугалась: “Больно?!”

– Да иди ты!.. – с трудом выговорил Серега. – Делай свое дело. – Он приник бы мокрым лицом к этим милым пальчикам, и никто бы его не смог оттащить от них. Но страх, страх парализовал его, а теперь еще и стыд – что заплакал.

– Больно вам, что ли? – опять спросила Клара.

– Только… это… не надо изображать, что мы все тут – от фонаря работаем, – сказал Серега сердито. – Все мы, в конце концов, живем в одном государстве.

– Что, что?

Ну, и так далее.

Через восемнадцать дней они поженились. (В. Шукшин. Беспалый).

Безусловно, перед нами нежанровое высказывание, хотя с точки зрения языка реплика Только не надо изображать, что мы все тут от фонаря работаем. Все мы, в конце концов, живем в одном государстве вполне нормальна. По-видимому, это случай “опосредованного выражения чувства через посредство языка”, о каком писал А. Шлейхер. Подобный эффект лежит в основе так называемой безóбразной поэзии. Еще чаще нежанровые высказывания лишены и языковой системности. Ср. пример из “Вишневого сада” А. Чехова:

Варя. В августе будут продавать имение…

Аня. Боже мой…

Лопахин (ЗАГЛЯДЫВАЕТ В ДВЕРЬ И МЫЧИТ). Ме-е-е… (УХОДИТ).

Варя (СКВОЗЬ СЛЕЗЫ). Вот так бы и дала ему… (ГРОЗИТ КУЛАКОМ).

Аня (ОБНИМАЕТ ВАРЮ, ТИХО). Варя, он сделал предложение? (ВАРЯ ОТРИЦАТЕЛЬНО КАЧАЕТ ГОЛОВОЙ). Ведь он же тебя любит… Отчего вы не объяснитесь, чего вы ждете?

Варя. Я так думаю, ничего у нас не выйдет…

Адресатом — Варей — из “мычания” Лопахина вычитывается следующий коммуникативный смысл: Лопахин не собирается делать предложение. С другой стороны, “мычание” не означает прямого и определенного отказа, это скорее показатель продолжения отношений, пусть не очень серьезных.

Системность, привносимая жанром, является практически единственной собственно речевой системностью [Салимовский 2001]. При этом жанровая речевая системность складывается из собственно речежанровых моментов стандартизации и формализации (присущих всем речевым жанрам) и риторических моментов формализации (присущих риторическим жанрам).

Системность в речи / коммуникации проявляется в существовании интенциональных диалогов и характере отношений инициальных реплик к “вынуждаемым” ответам [Баранов, Крейдлин 1992; Ширяев 2000]. Здесь мы вступаем в область диалога, тех диалогических отношений, о которых писал, что они “не поддаются грамматикализации и сохраняют свою специфическую природу, принципиально отличную от отношений между словами и предложениями” [Бахтин 1996: 173-174]. Отношение реплик-стимулов к “вынуждаемым” ответам в интенциональных диалогах далеко не столь четкая система, как языковые соответствия (например, в синтаксических типах повествования, вопроса, побуждения, отрицания значения достаточно жестко закреплены за стандартной формой, несмотря на существование асимметрии). Многочисленные попытки исчислить закономерности “вынуждения” реакций всякий раз демонстрировали очень большую вариативность.

Следует отметить, что уже некоторые классификации речевых актов (см. обзор в: [Дементьев, Седов 1998: 9-15]) являются таксономиями единиц речевого не действия, но взаимодействия, т. е. имеют дело с последовательностями (хотя бы на уровне последовательности “стимул-реакция”) и объясняют не только парадигматику, но частично и синтагматику речевых актов как структурных элементов РЖ. Абсолютное большинство исследований последней посвящено именно двухчленным единствам, при этом чаще всего противопоставляются интенциональные диалоги с вопросительной / побудительной исходной репликой — как имеющие наиболее жесткую и обязательную детерминированность ответной реплики — и все остальные интенциональные диалоги (прежде всего с повествовательной исходной репликой). Это не противопоставление языковой системности и речевой — в обоих случаях имеют место чисто речевые, диалогические отношения, однако для первого случая характерна бóльшая определенность.