Коммуникативная генристика: речевые жанры как средство формализации социального взаимодействия (стр. 1 )

Коммуникативная генристика:

речевые жанры как средство формализации

социального взаимодействия

В статье рассматривается аспект речевых жанров (далее — РЖ), представляющий особую значимость для общей теории речевых жанров (далее — ТРЖ): отношения речевых жанров и языка. Хотя речевые жанры исследуются преимущественно лингвистами, именно лингвистический аспект РЖ, как представляется, осмыслен еще недостаточно.

Вспомним одно из наиболее часто цитируемых положений : “Мы говорим только определенными речевыми жанрами, то есть все наши высказывания обладают определенными и относительно устойчивыми типическими формами построения целого. Мы обладаем богатым репертуаром устных (и письменных) речевых жанров. <…> Даже в самой свободной и непринужденной беседе мы отливаем нашу речь по определенным жанровым формам, иногда штампованным и шаблонным, иногда более гибким, пластичным и творческим (творческими жанрами располагает и бытовое общение). Эти речевые жанры даны нам почти так же, как нам дан родной язык” [Бахтин 1996: 181].

Наименее ясным здесь представляется место: “речевые жанры даны нам почти так же, как нам дан родной язык” — что значит “почти так же”?

Возможны следующие толкования данного “почти”:

1.  намеревался так прояснить понятие РЖ для лингвистов — ранее данное понятие осмыслялось практически исключительно в литературоведении. Для этой цели было бы совершенно естественно сопоставить малоизученное явление с явлением очень широко исследованным. Действительно, язык дан нам в речи как объективно существующие обязательные для соблюдения правила и формы, и такие же объективно существующие формы речи представляют собой речевые жанры. Слово “почти”, возможно, означает, что жанры всё же менее императивны и независимы от человека. Следует отметить, однако, что лингвистика не имеет вполне четкого представления о том, как, в каком виде язык “хранится в голове” — в данном вопросе нет полной ясности в современной психолингвистике; тем более не могло быть полной ясности в лингвистике начала 50-х гг., когда писал статью “Проблема речевых жанров”.

2. Возможно, речь идет о том, что сами РЖ по своей сущности близки языковым единицам, отношениям значений и значимостей и способам их выражения (например, системе частей речи или членов предложения), правила РЖ подобны языковым нормам? Однако не существует никаких подтверждений тому, что допускал такое толкование своей концепции РЖ, поскольку к этой теме он больше не обращался.

3. Возможно и третье толкование: РЖ и язык не тождественны, но имеют общую коммуникативную природу и сопоставимы как разные типы организации коммуникации. И РЖ, и язык представляют собой “инструменты”, при помощи которых человек осуществляет свою ориентацию в окружающем мире, а точнее: такую важную часть взаимодействия с миром, как общение с другими людьми. Выражаясь в синергетической терминологии, можно сказать, что РЖ и язык выступают как два разных коммуникативных аттрактора, то есть типа упорядочения дискурса[1].

Нам кажется наиболее верным третье толкование. По-видимому, именно так понимал жанры в их отношении к языку сам  — продолжим цитату из его статьи “Проблема речевых жанров”: “Формы языка и типические формы высказываний, то есть речевые жанры, приходят в наш опыт и в наше сознание вместе и в тесной связи друг с другом. <…> Речевые жанры организуют (разрядка моя — В. Д.) нашу речь почти так же, как ее организуют грамматические формы (синтаксические)” [Бахтин 1996: 181]. Здесь вновь появляется лишенное лингвистической определенности “почти”, однако исследователем уже намечено главное направление сопоставления речевых жанров и языка — как в плане их сходства, так и в плане их различия.

При сопоставлении языка и РЖ как разных типов аттракторов на первый план выступает противопоставление двух типов коммуникации — упорядоченной, нормированной, формализованной, с одной стороны, и неупорядоченной, ненормированной, неформализованной, с другой стороны. Следует отметить, что в лингвистических и смежных социолингвистических, психолингвистических, этнолингвистических, риторических исследованиях данная оппозиция активно используется для объяснения особенностей разных типов коммуникации, хотя понимается эта оппозиция по-разному, например: “конвенциональная коммуникация ~ неконвенциональная”; “книжная ~ разговорная”; “риторическая ~ нериторическая”; “тексты ~ не-тексты” и т. д. Выделение двух названных типов коммуникации можно понимать как распространение на коммуникацию известной лингвистической дихотомии Э. Бенвениста “семиотические коммуникативные системы” ~ “семантические коммуникативные системы” [Бенвенист 1974: 80-88].

Выделяя два типа коммуникации на основе лингвистической дихотомии Э. Бенвениста, считаем, что прямая, или упорядоченная, коммуникация, осуществляемая средствами коммуникативных систем семиотического типа, имеет место тогда, когда в содержательной структуре высказывания смысл = значению, то есть план содержания высказывания, выражаемый значениями компонентов высказывания (слов, граммем и т. п.), зафиксированных в словаре, совпадает с итоговым коммуникативным смыслом. В основе такой коммуникации лежит система единиц и правил их организации, поддающихся исчислению (то есть замкнутая система, “код”). Можно сказать, что прямая коммуникация представляет собой функционирование “языка-системы” в соссюровско-редукционистском понимании. Подобное понимание коммуникации восходит к александрийским грамматикам, позже оно проявилось в грамматике Пор-Рояль. Следует отметить, что крайне трудно найти пример реальной чисто семиотически прямой коммуникации, в котором не продуцировались бы смыслы, не содержащиеся непосредственно в тексте реплик и все смыслы которого объяснялись бы при помощи одной кодовой модели. Это только явно содержательно ущербные коммуникативные ситуации типа Сейчас три часа дня. — Да, сейчас три часа дня, я слышу, где роль коммуниканта сводится к роли “ретранслятора”. Таким образом, прямая коммуникация организуется аттракторами и не включает участков неаттракторового характера.

Главным аттрактором, организующим прямую коммуникацию, выступает язык. Но кроме языкового существует большое число различных способов упорядочения коммуникации, преодоления энтропии в ней: различные жанровые и риторические правила и предписания ведения как вербальной, так и невербальной коммуникации. Думается, не случайно описание языкового содержания осуществляется на основе фреймов и близких к ним структур.

Непрямая коммуникация охватывает целый ряд речевых явлений: большинство ситуаций невербальной коммуникации; имплицитные высказывания; эвфемизмы; тропы; иронические высказывания и мн. др. и характеризуется двумя важнейшими моментами. Во-первых, для нее характерна осложненная по крайней мере на один шаг интерпретативная деятельность адресата речи, необходимая при коммуникативном использовании неконвенциональных единиц. Креативность непрямой коммуникации проявляется, с одной стороны, в возможности свободной (интерпретативной) деятельности, с другой стороны, в том, что деятельность индивида ограничивается рамками определенных речевых / коммуникативных жанров. Во-вторых, восприятие непрямых высказываний основано на определенных контекстно-ситуативных условиях и общности апперцепционной базы адресанта и адресата. Прямая же коммуникация является ситуативно независимой, поскольку она строится средствами формализованных систем, знаками высокой информационной плотности [Дементьев 2000].

Мы полагаем, что при сопоставлении языка с другими типами аттракторов особенности языка объясняются при помощи понятия формализации (степени формализации). Формализация знаковой системы, по А. Соломонику [1995: 82], проявляется в следующих признаках: (1) эксплицированность, или заданность заранее, правил грамматики и метаязыка; (2) повышение строгости исполнения внутрисистемной логики; (3) знак такой системы становится всё более автономным по отношению к своему обозначаемому и всё более зависимым от системы в целом. Точность, информационная плотность и однозначность у такого знака значительно выше, чем у слова — знака естественного языка. Следующей ступенью формализации содержания после естественного человеческого языка является формализованная кодовая система (например, математический код). Очевидно, что к несемиотическому началу в языке относится всё то, что не позволяет значениям, выражаемым единицами естественного языка, приблизиться по прямоте к значениям, выражаемым символами формализованных кодов — асимметрия, человеческий фактор, проявляющийся в организации и функционировании языковых единиц разных уровней, градуируемые единицы, образующие поля, и т. д.

Есть основания полагать, что понимание РЖ и языка как разных типов коммуникативных аттракторов, различающихся степенью своей жесткости, наиболее соответствует духу концепции , хотя он не пользовался подобной терминологией. Вновь обратимся к статье “Проблема речевых жанров”: “Жанровые формы, в которые мы отливаем нашу речь, конечно, существенно отличаются от форм языка в смысле их устойчивости и принудительности (нормативности) для говорящего. Они в общем гораздо гибче, пластичнее и свободнее форм языка. И в этом отношении разнообразие речевых жанров очень велико” [Бахтин 1996: 181][2].

Итак, адекватное понимание отношения РЖ и языка должно исходить из их общей коммуникативной природы: РЖ и язык представляют собой две разные стадии общего процесса формализации коммуникации.

Характерно, что данная идея — в явном или неявном виде — активно развивается последователями . Это хорошо видно при рассмотрении основных направлений теории речевых жанров, и прежде всего — при сопоставлении двух наиболее развитых на данный момент ее направлений: лингвистического изучения РЖ, или генристики, и прагматического изучения РЖ, или жанроведения[3].

ТРЖ очень активно развивается в последние годы. Исследуются различные аспекты речевых жанров, число их множится: текстовые особенности РЖ [Борисова 2001; Матвеева 1996; Сибирякова 1997]; стилистические аспекты РЖ [Кожина 1999а; 1999б; Орлова 1997; Салимовский 2000; 2001]; психолингвистические аспекты РЖ [Седов 1999; Холквист 1997]; культурологические аспекты РЖ [Вежбицка 1997; 1999; Данилов 2001; Карасик 1996; 1998; 2000]; речевые жанры и риторические жанры [Сиротинина 1999; Анисимова 2000; Ярмаркина 2001]; РЖ и педагогика [Горбач, Минеева 2000]; РЖ и история [Балашова 1997; Васильева 2001; Зотеева 2001; Парсамов 1999]. В современной теории РЖ намечаются тенденции к обобщению, создаются концепции, расширяющие понятие жанра, применяющие его не только к вербальной и невербальной коммуникации, не только к общему “языковому существованию” личности, но и к национальной и общечеловеческой культуре в целом. Так, закономерности жанровой организации речи рассматриваются в связи с общими законами коммуникативной и некоммуникативной деятельности [Холквист 1997; Захарова 2001; Салимовский 2000]. Здесь следует вспомнить, что теоретическая основа для обобщения отношений языка, речи и культуры была предложена [1994], хотя он и не пользовался терминологией ТРЖ.