Жанры афористики и градация высказываний по степени идиоматичности (стр. 1 )

Жанры афористики и градация высказываний

по степени идиоматичности

1. Определение афоризма в свете общей теории идиоматики. Лексемы афоризм, афористика, афористический (и их иноязычные соответствия) в общих словарях не имеют пометы «специальное», иначе говоря, эти слова в целом понятны говорящим со средним образованием. К словарным толкованиям близок коллективный здравый смысл «Википедии» (по состоянию на 04.07.2008), где афоризм определяется как «оригинальная законченная мысль, изречённая или записанная в лаконичной запоминающейся текстовой форме и впоследствии неоднократно воспроизводимая другими людьми».

1.1. О недостаточности для лингвистики ментальных, коммуникативных и эстетических определений афоризма. Относительно приведенной дефиниции лингвист заметит, что такие признаки (или эпитеты) афоризма, как «оригинальная законченная (мысль)» и «запоминающаяся форма», на практике не работают, т. к. установить их наличие, решая, является ли некоторое конкретное высказывание афоризмом, – едва ли возможно.

Эпитет «оригинальная (мысль)» здесь означает, скорее, ‘интересная (мысль)’, нежели ‘первоначальная, не заимствованная (мысль)’; реальное авторство конкретной «оригинальной (мысли)» нередко не совпадает с тем именем, с которым этот афоризм связан в культурном предании. Насколько некоторая языковая форма «запоминающаяся», – это тоже решается не на глазок, а психолингвистически, т. е. экспериментально. Что такое «законченная (мысль)», сказать трудно, поскольку в школе учат, что любое предложение (высказывание) выражает «законченную мысль», а на филологических факультетах учат, что смысл любого высказывания вне контекста и ситуации не вполне ясен (т. е. как бы не закончен). Далее, такая примета афоризма, как то, что он «изречён или записан», – избыточна. Что касается «лаконичности» афоризма, то с этим признаком интуитивно согласятся все (благо у относительного прилагательного афористический есть и качественные значения: ‘отрывчатый, бессвязный’ (Даль, І, 30), ‘краткий’ [Федоренко, Сокольская 1990: 3; Эпштейн 2004: 304-307]), однако лингвист, помня споры о критериях синтаксической неполноты и о градуальности эллипсиса, и здесь отметит практическую неопределенность признака «лаконичности»1.

определял афоризм как «обобщенную мысль, выраженную в лаконичной, художественно заостренной форме», считая, таким образом, «обобщенность мысли» первым и обязательным признаком афоризма [Гаспаров 1986: 43]. У признака «обобщенности мысли» есть лексико-грамматические приметы: местоименные кванторы всеобщности (словб всегда, никогда, все, всякий раз, что ни…, никто, ничто, любой, каждый, всякий и т. п.) и глагольные времена, которые по идущей от античных риторик традиции так и назывались гномические или афористические времена: «Гномический (афористический, ахронистический). Употребляемый в изречениях, пословицах, поговорках и т. п., представляющий явление (действие, процесс) как вневременной, как общее правило; сообщающий общую истину» [Ахманова 1966: 110]. Однако формально-грамматические приметы обобщенности афоризмов нередко оказываются нейтрализованными (Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!); этому есть также терминологическое свидетельство: гномическими бывают не только презенсы, но и аористы (ср. Кончил дело, гуляй смело)2. Таким образом, признак «обобщенности» применительно к афоризмам почти так же не доказуем, как и «признак истинности», тем не менее постулируемый некоторыми авторами3.

В некоторых определениях афоризмов и в особенности пословиц (фольклорных афоризмов) подчеркивается их назидательность, дидактичность, «рекомендательную силу»4. Однако для многих пословиц (в том числе у «собственно пословиц», отличаемых от поговорок) иллокутивная сила рекомендации или совета не характерна (например, Жизнь прожить – не поле перейти; Набралось гостей со всех волостей; Суженого конем не объедешь и др.). С другой стороны, в обычном общении интенции рекомендации, поучения или совета могут присутствовать в иллокутивной глубине очень разных на поверхности реплик: например, за экспрессивом Я так устала! могут стоять побуждения ‘Помоги мне’ или ‘Посочувствуй мне’; оценочное суждение Прикольная книжка! может означать ‘Возьми почитай’, или ‘Оцени, как я успеваю читать (модные) книжки’, или ‘Прими во внимание мое мнение об этой спорной книге’ и т. п.

В цитированном «народном» (по «Википедии») определении афоризма назван признак, который мне представляется единственно обязательным для афоризма: афоризм «впоследствии неоднократно воспроизводится другими людьми». В 2000 г. на конференции во Вроцлаве я доказывала, что у тех крылатых фраз, которые в ХХ в. называют афоризмами, нет иного общего свойства, кроме воспроизводимости (см. [Мечковская 2002]). Дело не только в трудности выявления возможных афоризмов на основе семантического признака «обобщенности мысли» и эстетического признака «художественной отточенности» (если принять во внимание разнообразие языковых проявлений «отточенности»).

1.2. Исторические модификации жанра афоризма и его ускользающая природа. Исследователи и/или издатели сборников афоризмов имеют дело с двумя «поколениями» афоризмов. Первое – это классические афоризмы: обобщенные «истины», контекстуально независимые (самодостаточные), лаконичные и «совершенные» в художественно-эстетическом плане. Второе поколение составляют афоризмы нового времени, их приходится определять иначе. Афоризм «вообще» (т. е. и «классический» и «новый») обладают только одним общим признаком – воспроизводимость (повторяемость) фразы.

С середины ХІХ в. и в особенности в эпоху массовой коммуникации природа афоризма менялась: «серьезные» афоризмы-наставления и афоризмы-истины постепенно уступали место афоризмам ироническим, насмешливым, шутливым, игровым, ёрническим; уменьшалась контекстуальная независимость (смысловая самодостаточность) афоризмов. В этом убеждает история афористики.

В истории жанра есть две модели: 1) афоризмом становилась фраза исторического лица или персонажа, запавшая в сердца и умы слушателей (свидетелей, читателей, зрителей) и потому ставшая «крылатой» – т. е. повторяемой, тиражированной, транслируемой иногда через тысячелетия (как повеление Бога в конце первого дня творения: Да будет свет! (Быт 1, 3)); 2) афоризм представлял собой фразу, которая была задумана автором именно как афоризм, т. е. как отдельное произведение данного жанра – краткое и семантически ёмкое, мастерское создание словесного искусства, заключающее в себе «значительную» мысль (настолько значительную и настолько изящно выраженную, что автор предлагает ее вниманию публики).

Слово афоризм (от греч. бцпсЯощ ‘разграничивать, определять’) читается в заглавии трактата легендарного отца медицины Гиппократа (460-370 до н. э.). Этот труд (один из нескольких десятков книг Гиппократа) был полным сводом медицинских знаний, представленных в кратком виде – без разъяснений, доказательств, примеров5. Слово афоризмы в заглавии означало ‘положения, определения, наставления’ (медицинской науки, включая те принципы медицинской этики, которые позже назвали «Клятвой Гиппократа»). Сжатые, отрывочные и самодостаточные (независимые от контекста) формулировки «Афоризмов» Гиппократа на долгое время (до XVI в.) определили в ученой Европе понимание афористической формы: в афоризме видели лаконичную формулировку сути дела; это положения, которые автор выдвигает без аргументации, в качестве своего рода аксиоматики своей концепции. В России подобное понимание афоризма было ощутимо еще в XVIII и XIX вв.: в 1-м издании «Словаря Академии Российской» (1789) слово афорисм определялось как «правило», которое «в кратких словах содержит много смысла» и которое относится как к «иппократовым», так и к «нравоучительным афорисмам» (Цит. по: [Федоренко, Сокольская 1985:, 14])6.

К началу Нового времени, с развитием логики и методологии эмпирического знания, афористический стиль уходил из научных сочинений. Отношение к афоризму в ученых трудах изменилось, он стал ощущаться как вольность, как мнение или оценка, не «отягощенные» аргументами. «Афоризм в науке есть лирика», – резюмировал это новое отношение Леонардо Ольшки, немецкий историк науки на народных языках. Однако в изящной словесности, философии, этике афоризмы сделались самостоятельным литературным жанром (при том что сборники изречений-цитат, ценимых «сами по себе», отдельно от произведений-источников были популярны со времен античности).

Зенит славы афоризмов-произведений приходится на ХVII–ХVIII вв. и связан с высокой литературой и философией – испанской (Бальтасар Грасиан, Антонио Перес), французской (Франсуа де Ларошфуко, Блез Паскаль, Жан де Лабрюйер), немецкой (Георг Кристоф Лихтенберг). В XVII в. французские виртуозы жанра были властителями умов и законодателями вкуса в парижских салонах.

У французских корифеев афористики ХVII в. нет или почти нет шутливых, ироничных, или хотя бы сатирических или саркастических афоризмов7. Напротив, после «Козьмы Пруткова» и «Плодов раздумья» (сочинений и братьев Жемчужниковых, 50-60-е гг. ХIХ в.) комическая составляющая в литературном афоризме сделалась обязательной; «серьезный» позитивный афоризм в ХХ в. едва ли возможен. – это прежде всего карикатура на тех, кто пишет или изрекает афоризмы. Четверка петербургских остроумцев, придумавших Козьму Пруткова, уловили эту нарастающую «смешноватость» афоризмов, отнюдь не индивидуально-субъективную. Как известно из истории литературных форм, переход жанра в область комического – это всегда примета снижения, угасания, вырождения жанра.

У кризиса афористики есть причины как познавательного, так и коммуникативно-психологического характера. «Серьезная» афористика принадлежит классицизму с его универсалистской трактовкой человека и рационалистической поэтикой. Однако круг информативных (т. е. обладающих познавательной новизной) морально-психологических суждений, годных для «серьезных» сентенций и советов, довольно скоро был исчерпан, и для читательской элиты ХVIII в. многое в классической афористике ХVII в. оказывалось тривиальным. Устаревание «серьезного» (дидактического) афоризма связано также с его коммуникативно-прагматическими свойствами: как показала [1988: 94], афоризм в качестве формы фиксации опыта недостаточно «коммуникабелен». В «серьезных» афоризмах читателя стали раздражать, а затем и смешить их обобщенность и отвлеченность (поскольку афоризм превращает конкретный случай в абстракцию), их категоричность, сугубая монологичность и безапелляционность (поскольку афоризм не доказывает, не аргументирует, не обосновывает свой вывод-приговор и не стремится убедить слушателя в своей правоте). С точки зрения прагматики, афоризмы не только безадресны (потому что обращены «ко всем»), но и «безадресантны», поскольку в них элиминированы источники, приведшие говорящего к «данной мысли». При этом, однако, субъективность афоризма фактически маскируется его краткостью. Дидактичность афоризма стала ощущаться как недемократичность, авторитарность, напыщенность. Названные мотивы неприятия «серьезного» афоризма были реакцией, во-первых, на познавательную тривиальность афоризма (‘Тоже мне открытие!’) и, во-вторых, на коммуникативно-прагматический модус афоризма (‘Кто ты такой, чтобы обобщать и поучать?’). Поэтому в ХХ в., при повсеместной демократизации общения, «серьезный» афоризм оказался тупиковым жанром. Критическое и ироническое отношение к нравоучительным афоризмам направило афористическое творчество в иное русло: в берега афористики комической (иронической, пародийной, сатирической).