Заметки к лекциям об "индивидуальном переживании" и "чувственных данных"22 (стр. 2 )

Как насчёт критерия, существует ли нечто внутреннее или же нет? Здесь мы говорим: "Я знаю, что в моём случае нечто внутреннее существует. Отсюда я знаю о внутреннем и прихожу к тому, чтобы предположить его также и у другого человека".

Кроме того, мы склонны говорить не то, что до этого не знали внутреннее другого человека, но что идея этого знания связана с идеей меня самого.

"Так, если я говорю: 'Он испытывает зубную боль', то предполагаю, что у него то же, что и у меня, когда я испытываю зубную боль". Предположим, я сказал: "Если я говорю: 'Я предполагаю, что он испытывает зубную боль', я предполагаю, что у него то же, что и у меня, когда я испытываю зубную боль" - это похоже на то, как если бы сказать: "Если я говорю: 'Эта подушка - красная', я имею в виду, что она имеет тот же самый цвет, что и софа, если она является красной". Но это не то, что я намеревался сказать первым предложением. Я хотел сказать, что разговор о его зубной боли вообще-то был основан на предпосылке, которая не может быть верифицирована.

Но если ты приглядишься, то увидишь, что это совершенно искажённое использование словосочетания 'зубная боль'.

-----------------------

Могут ли два человека иметь один и тот же остаточный образ?

Языковая игра: "Описание изображения, находящегося перед чьим-либо умственным взором".

Могут ли два человека иметь одно и то же изображение перед своим умственным взором?

В каком случае мы сказали бы, что они обладали двумя в точности подобными, но не идентичными образами?

-----------------------

Кажется, как если бы я хотел сказать, что ко мне Л. В. применимо нечто такое, что не применимо к другому человеку. То есть, по-видимому, существует асимметрия.

Я выражаю вещи асимметрично и могу выразить их симметрично; только тогда было бы видно, что факты побуждают нас к асимметричному выражению.

Я делаю это, распространяя употребление слова 'я' на все человеческие тела в противоположность одному лишь Л. В.

Я хочу описать ситуацию, в которой я пытался бы сказать, что предполагаю или верю, что другой обладает тем, чем обладаю я. Или, другими словами, ситуацию, в которой мы не говорили бы о моём сознании и его сознании. И в которой идея, что мы можем сознавать только наше собственное сознание, не приходила бы нам на ум.

Упразднить идею Эго, обитающего в теле.

Если бы какое-то сознание (существовало) распространялось на все человеческие тела, тогда не было бы никакого соблазна использовать слово 'Эго'.

Если абсурдно говорить, что я знаю только то, что вижу я, но не то, что видят другие, разве это, во всяком случае, менее абсурдно, чем говорить противоположное?

Разве нельзя вообразить философию, диаметрально противоположную солипсизму?

Идея конституенты факта: "Является ли моя личность (или некая личность) конституентой факта, который я вижу, или же нет?" Этим выражается вопрос, затрагивающий символизм как раз так, как если бы это был вопрос о сути дела.

Языковая игра: Я рисую для себя, что я вижу. Изображение не содержит меня.

Что если бы другой человек всегда корректно описывал то, что я видел и воображал, разве я не говорил бы, что он знает, что я вижу? - "Но что если в некоторых случаях он описывает неправильно? Должен ли я сказать, что он ошибался?" Почему я сказал бы это, а, скорее, не то, что он забыл значение своих слов?

"Но в конечном счёте только я могу окончательно решить, правильно ли то, что он сказал. Мы не можем предполагать, что он знает, что я вижу, а я - нет!" Притом мы можем сделать это!

Может ли человек сомневаться, видит ли он зелёное или красное? (Разработай это.)

"Конечно, если он знает что-либо, он должен знать, что он видит!" - Верно, что игра "показывания или сказывания того, что кто-то видит" является одной из наиболее фундаментальных языковых игр; и это подразумевает, что то, что мы в повседневной жизни называем употреблением языка, большей частью предполагает эту игру.

Для того, что я вижу, я могу использовать внеличностную форму описания, и тот факт, что я говорю "для того, что я вижу", совершенно не говорит о том, что в конечном счёте это лишь маскирует личностное описание! Ибо я как раз выразил себя в нашей обычной манере выражаться на русском языке25.

Разве солипсист скажет, что только он может играть в шахматы?

Но он будет говорить, что за предложением 'Я вижу...', когда говорит его он и оно является истинным, есть нечто такое, чего нет за "он видит" или "я вижу", когда это говорит другой человек.

Я хочу сказать: "Конечно, если я должен быть совершенно искренним, нужно сказать, что у меня есть нечто такое, чего нет ни у кого". - Но кто такой я? - Чёрт! Я не выражаю себя как положено, но что-то же есть! Ты не можешь отрицать, что есть моё личное переживание и что у него в наиболее важном смысле нет напарника. - Но ты имеешь в виду не то, что оно протекает в одиночестве, но что его грамматическая позиция заключается в том, что оно не имеет напарника.

"Но наш язык как-то не выявляет, что есть нечто уникальное, а именно, реально присутствующее переживание, и разве ты желаешь просто того, чтобы я смирился с этим?"

(Забавно, что в повседневной жизни мы никогда не чувствуем, что должны смириться с чем-то, употребляя обыденный язык.)

Нормальное использование выражения "он видит красное, где...." таково: Мы берём его в качестве критерия для обозначения посредством "красного" того же самого, что обозначаем мы, что он, как правило, соглашается с нами, давая те же самые, как и мы, названия цвету объектов. Если затем в отдельном случае он говорит, что нечто является красным там, где мы сказали бы, что это нечто является зелёным, мы говорим, что он видит это иначе, нежели мы.

Заметь, как в таких случаях поступали бы мы. Мы искали бы причину отличия его суждения, и если бы нашли её, мы, конечно, были бы склонны сказать, что он видел красное там, где мы видели зелёное. Далее, ясно, что даже до обнаружения такой причины мы можем под давлением обстоятельств быть расположенными сказать это. Но также, что мы не можем дать строгое правило для...

Рассмотрим следующий случай. Кто-то говорит: "Не могу понять, сегодня всё красное я вижу голубым, и наоборот". Мы отвечаем: "Это должно выглядеть странно!" Он говорит, что это так, и, например, продолжает говорить, каким холодным выглядит пылающий уголь и каким раскалённым - ясное (голубое) небо. Я думаю, что при этих или сходных обстоятельствах мы склонны сказать, что он видел красным то, что мы видели голубым. Опять же мы сказали бы, что знаем, что он подразумевает под словами 'голубой' и 'красный' то, что подразумеваем мы, что он всё время употреблял их так, как употребляли их мы.

С другой стороны, кто-то сегодня говорит нам, что вчера он всё время всё красное видел голубым и т. д. Мы говорим: Но знаешь, ты называл пылающий уголь красным, а небо - голубым. Он отвечает: Это потому, что я к тому же изменил названия. Мы говорим: Но разве это не кажется несколько странным? И он говорит: Нет, всё выглядит совершенно естественно! Разве в этом случае мы тоже сказали бы: ..?

Случай противоречивых образов памяти: завтра он вспоминает одно, послезавтра что-то другое.

Общая тенденция - показать, что выражение 'позволить заглянуть в свою душу' часто вводит в заблуждение.

Итак, я спрашиваю, чем являются наши критерии существования или обладания переживанием, кроме выражения? Ответ, видимо, в том, что для другого человека критерии действительно суть просто внешние выражения, но что сам я знаю, имею ли я переживание или же нет; в частности, вижу я красное или же нет.

Но позвольте спросить: Откуда известно, что я вижу нечто подобное красному? Я имею в виду: Взгляни на нечто красное, 'узнай, что это - красное', и спроси себя, что ты делаешь. Разве ты подразумеваешь, что видишь красное и запечатлеваешь в своём уме, что ты это делаешь? Но, я полагаю, что есть несколько вещей, которые ты делаешь: Ты, вероятно, говоришь себе слово 'красное', или 'это - красное', или нечто подобное, или, возможно, переводишь взгляд с одного красного объекта на другой красный объект, который берёшь как парадигму красного и т. п. С другой стороны, ты именно молча взираешь на красную вещь.

По части своих употреблений выражения "визуальный образ" [visual image] и "изображение" [picture] идут параллельно; но там, где это не так, существующая аналогия вводит нас в заблуждение.

(Тавтология)26

Грамматика 'видение красного' связана с выражением видения красного теснее, чем думают.

Мы можем сказать, что слепой человек не видит ничего. Но ведь говорим так не только мы, он также скажет, что не видит. Я не имею в виду: "Он соглашается с нами, что он не видит, - он не оспаривает этого", но скорее: он также описывает этот факт таким способом, обучаясь тому же самому языку, которому обучаемся мы. Кого же мы будем называть слепым? Что представляет собой наш критерий слепоты? Определённый вид поведения. И если человек ведёт себя таким особым образом, мы не только называем его слепым, но и его учим называть себя слепым. И в этом смысле его поведение также и для него определяет значение слепоты. Но ты же скажешь: "Слепота, конечно же, не является поведением; ясно, что человек может вести себя как слепой и не быть слепым. Следовательно, 'слепота' подразумевает нечто иное; его поведение лишь помогает ему понять, что мы подразумеваем под 'слепотой'. Внешние обстоятельства суть те, которые известны как ему, так и нам. Всякий раз, когда он ведёт себя определённым образом, мы говорим, что он лично не видит; но он замечает, что его определённое личное переживание совпадает во всех таких случаях и поэтому заключает, что мы подразумеваем это его переживание, когда говорим, что он не видит ничего".

Идея в том, что мы обучаем человека значению выражений, относящихся к личным переживаниям, опосредованно. Такой опосредованный способ обучения мы можем вообразить следующим образом. Я обучаю ребёнка названиям цветов и игре, скажем, выявления объектов определённого цвета, когда называется 'имя цвета'. Однако я не обучаю его названиям цветов, указывая на образец, который видим и я и он и который мы называем, например, словом "красный". Вместо этого у меня есть различные очки, которые, когда я гляжу сквозь них, заставляют меня видеть белую бумагу в различном цвете. Эти очки различаются также по своему внешнему виду: одни, заставляющие меня видеть красное, имеют круглые линзы, другие - овальные и т. д. Я же учу ребёнка следующим образом. Когда я вижу у него на носу круглые очки, я говорю слово 'красный', когда овальные - 'зелёный' и т. д. Такое обучение ребёнка значениям названий цветов можно назвать опосредованным, поскольку в этом случае можно сказать, что я заставил ребёнка устанавливать соответствие между словом 'красный' и чем-то таким, чего не вижу я, но, надеюсь, будет видеть ребёнок, если он посмотрит сквозь круглые стёкла. И в противоположность непосредственному способу указания на красный объект и т. д. этот способ является опосредованным.