Заметки к лекциям об "индивидуальном переживании" и "чувственных данных"22 (стр. 6 )

"Но разве ты не говоришь, что имеет место только его стон и что за этим ничего не стоит?" Я говорю, что нет ничего позади стона.

"Так у тебя действительно ничего не болит, ведь ты же стонешь?!" - по-видимому, есть описание моего поведения, а также, в этом же самом смысле, описание моей боли! Одно, так сказать, есть описание внешнего, а другое - внутреннего факта. Это соответствует идее, что в том смысле, в котором я могу дать имя части своего тела, я могу дать имя индивидуальному переживанию (только непрямо).

И я привлекаю ваше внимание к тому, что языковые игры гораздо более различны, чем вы думаете.

Вы не можете назвать стон описанием! Но это показывает вам, насколько далека пропозиция 'У меня болит зуб' от описания и насколько далеко обучение словосочетанию 'зубная боль' от обучения слову 'зуб'.

Можно с самого начала обучать ребёнка выражению "Я думаю, что у него болит зуб" вместо "У него болит зуб" с соответствующей неуверенной интонацией в голосе. Этот способ выражения можно было бы описать, говоря, что мы можем только верить в то, что у другого болит зуб.

Но почему не в случае самого ребёнка? Потому что интонация голоса просто предопределена по природе.

В "У меня болит зуб" выражение боли проявляется в той же самой форме, как и описание "У меня 5 шиллингов".

Мы учим ребёнка говорить "Я лгал", когда он вёл себя определённым способом. (Вообрази здесь типичный случай лжи.) Кроме того, это выражение согласуется с особой ситуацией, выражениями лица, попыткой пристыдить, укоряющей интонацией и т. д.

"Но разве ребёнок не знает, что он лжёт, до того как я обучаю его этому слову?" Подразумевает ли это метафизический вопрос или же вопрос о фактах? Ребёнок не знает этого в словах. И почему он должен вообще это знать? - "Но вы же подразумеваете, например, что стыд у него является лишь выражением лица, без чувства стыда? Разве вы не должны описать внутреннюю ситуацию точно так же, как описываете внешнюю?" - Но что если бы я сказал, что под выражением стыда на лице я подразумевал то, что вы подразумеваете под 'выражение лица + чувство', если я явно не провожу различия между подлинными и мнимыми выражениями лица? Я считаю, что ошибочно описывать подлинное выражение как сумму выражения и чего-то ещё, хотя точно такое же заблуждение - мы неправильно понимаем функцию наших выражений - возникает, если мы говорим, что подлинное выражение есть особое поведение и ничего более.

Мы учим ребёнка использовать слово "говорить". - Позднее он использует выражение "Я сказал себе". - Мы тогда говорим: "Мы никогда не знаем, что говорит человек и говорит ли сам себе".

Разумеется, под описанием выражения лица можно подразумевать описание чувств, а можно подразумевать нечто иное. Мы постоянно используем такие выражения как "Когда он это услышал, у него вытянулось лицо" и не добавляем, что выражение было подлинным. В других случаях мы описываем действие человека31 теми же самыми словами или снова оставляем открытым, является ли выражение подлинным. Сказать, что мы посредством описания описываем ощущение непрямо, - ошибочно!

Вообрази язык, в котором зубная боль называется "стоном", а различие между просто стоном и стоном при боли выражается посредством жалостливой или сдержанной интонацией, с которой произносятся слова. В этом языке люди не сказали бы, что позднее стало бы ясным, что у А ничего не болит, но они, вероятно, со злостью в голосе сказали бы, что он вначале стонал, а затем внезапно улыбнулся.

Предположим, он говорит себе "Я лгу", что же должно показать, что он подразумевает именно это? Но в какой-то день мы описали бы эту ложь, сказав: "Он говорил... и в то же время сказал себе, что он лжёт". Является ли это также опосредованным описанием лжи?

Но разве нельзя сказать, что если я говорю о злом голосе человека, подразумевая, что он был зол, и снова о его злом голосе, не подразумевая, что он был зол, то в первом случае значение описания его голоса подходило гораздо более, чем во втором случае? Я признаю, что в первом случае наше описание не упускает ничего и является полным настолько, насколько мы сказали, что он действительно был зол - но тогда значение выражения как-то проникает ниже поверхности.

Но как оно делает это? Ответом на это было бы объяснение двух употреблений этого выражения. Но каким образом это объяснение может проникать под поверхность? Это объяснение относится к символам, и оно устанавливает, в каком из случаев используются эти символы. Но каким образом оно характеризует эти случаи? Может ли оно в конечном счёте сделать большее, чем различить два выражения, то есть описать игру с двумя выражениями?

"Тогда под поверхностью ничего нет?!" Но я сказал, что собирался различить два выражения, одно для 'поверхности', а другое для 'того, что находится ниже поверхности' - только помни, что сами эти выражения соответствуют только образу, а не его использованию. Сказать, что существует только поверхность и ничего под ней, - такое же заблуждение, как и то, что существует нечто под поверхностью и что существует не только поверхность. Потому что мы естественно используем этот образ, чтобы выразить различие между 'на поверхности' и 'ниже поверхности. Потому что раз уж мы используем образ 'поверхности', наиболее естественно с его помощью выразить различие как на и ниже поверхности. Но мы неправильно используем образ, если спросим, оба ли случая лежат на поверхности или же нет.

Итак, для того чтобы мы могли научить ребёнка выражению "Я солгал" в его обычном значении, ребёнок должен вести себя обычным способом. Например, при определённых обстоятельствах он должен 'признавать', что он лгал, он должен делать это с определённым выражением лица и т. д., и т. д., и т. д. Мы не всегда можем обнаружить, лжёт он или нет, но если бы мы не обнаруживали этого никогда, это слово имело бы иное значение. "Но раз уж он научился этому слову, он не может сомневаться, лжёт он или же нет!"

Это, конечно, похоже на то, когда говорят, что он не может сомневаться, болят ли у него зубы, видит ли он красное и т. д. С одной стороны: сомнение в том, есть ли у меня переживание Е, не похоже на сомнение в том, есть ли оно у кого-то ещё. С другой стороны, нельзя сказать: "Конечно, я должен знать, что же я вижу", если 'знать, что я вижу' не должно подразумевать 'вообще видеть, что я вижу'. Вопрос в том, что мы должны сослаться на "знание того, что же я вижу", "отсутствие сомнения относительно того, что же я вижу". При каких обстоятельствах мы должны сказать, что человек сомневается (или не сомневается) относительно этого? (Такие случаи, как сомневаться относительно того, выглядит ли это красным для обычного глаза, и аналогичные, нас здесь, конечно, не интересуют.) Я предполагаю, что знание того, что же я вижу, должно быть знанием, что то, что я вижу, является таким-то и таким-то; 'такое-то и такое-то' обозначает некоторые выражения, вербальные или другие. (Но помни, что я не сообщаю себе информацию, указывая на то, что вижу, пальцем и говоря себе, я вижу это.) Фактически 'такое-то и такое-то' обозначает словосочетание языковой игры. И сомнение в том, что я вижу, - это сомнение, например, в том, как назвать то, что я вижу. Например, сомнение в том, сказать ли 'Я вижу красное' или сказать 'Я вижу зелёное'. "Но это - просто сомнение относительно обозначения цвета, и его можно разрешить, если кого-нибудь спросить, как называется данный (указывается) цвет". Но все ли такие сомнения устранимы с помощью этого вопроса (или, что приводит к тому же самому, с помощью задания определения: "Я буду называть этот цвет так-то и так-то")?

"Какой цвет ты видишь?" - "Я не знаю, красный он или нет; я не знаю, что за цвет я вижу". - "Что ты имеешь в виду? Цвет постоянно изменяется, или же ты видишь его слишком слабо, практически чёрным?" Могу ли я сказать здесь: "Разве ты не видишь то, что ты видишь?" Очевидно, это было бы лишено всякого смысла.

----------------------------

Кажется, как бы не изменялись внешние обстоятельства, слово сразу же прикрепляется к особому личному переживанию, оно и теперь сохраняет своё значение, и поэтому я могу теперь использовать его осмысленно, что бы ни случилось.

Сказать, что я не могу сомневаться в том, вижу ли я красное, в каком-то смысле абсурдно, так как игра, которую я разыгрываю с выражением 'Я вижу красное' не содержит сомнения в этой форме.

Кажется, что при любых обстоятельствах я всегда знаю, применимо слово или же нет. Кажется, что сначала оно было ходом в специальной игре, но затем оно становится независимым от этой игры.

(Это напоминает один из способов, которым идея длины, по-видимому, освобождается от любого особого метода её измерения)32.

Мы испытываем искушение сказать: "Чёрт возьми, стержень имеет особую длину, как бы я её ни выражал". И можно продолжать говорить, что если я вижу стержень, я всегда вижу (знаю), какой он длины, хотя и не могу сказать, сколько футов, метров и т. д. - Но предположим, я просто говорю: Я всегда знаю, выглядит он крошечным или большим!

Но разве, когда изменяются обстоятельства, старая игра не утрачивает свою суть, так что выражение перестаёт иметь значение, хотя я, разумеется, всё ещё могу его произносить?

Он упорствует, говоря, что лгал, хотя ни одно из обычных следствий не сопутствует. Что же остаётся от языковой игры, кроме того, что он высказывает выражение?

Мы усваиваем слово 'красный' при специфических обстоятельствах. Определённые объекты обычно являются красными и сохраняют свой цвет; большинство людей согласны с нами в наших суждениях о цвете. Предположим, что всё это изменяется: Необъяснимым образом я вижу, что кровь иногда одного, иногда другого цвета, и окружающие меня люди делают различные высказывания. Но разве во всём этом хаосе я не могу сохранить своё значение 'красного', 'синего' и т. д., хотя я и не могу сейчас сделать так, чтобы кто-нибудь меня понимал? Все образцы, например, постоянно изменяли бы свой цвет - 'или это только так мне кажется?' "Я теперь сошёл с ума или же я действительно вчера называл это 'красным'?"

Ситуация, в которой мы склонны сказать: "Должно быть, я схожу с ума!"

"Но мы всегда могли бы назвать цветовое впечатление 'красным' и прикрепить это название!"

Атмосфера, окружающая эту проблему, кошмарная. Плотный туман (нашего) языка сгущается вокруг ключевого пункта. Пробраться сквозь него почти невозможно.