Заметки к лекциям об "индивидуальном переживании" и "чувственных данных"22 (стр. 3 )

(Чтение мыслей)

Отсюда следовало бы, что мы иногда правильно, иногда ошибочно учим человека говорить, что он слеп, ибо что если бы он всё время видел, но тем не менее вёл себя в точности как слепой? - Или мы должны сказать: "Природа не проделала бы с нами такой трюк!"

Здесь мы можем видеть, что не вполне понимаем реальное употребление выражения "видеть нечто" или "не видеть ничего".

Когда мы рассматриваем это употребление, нас вводит в заблуждение следующее. Мы говорим: "Конечно, мы можем видеть нечто, не говоря или не показывая, что мы видим, и, с другой стороны, мы можем сказать, что видим то-то и то-то даже без того, чтобы это видеть; следовательно, видение - это один процесс, а выражение того, что мы видим, - другой, и то, как они должны соотноситься друг с другом, состоит в том, что они иногда совпадают. Они имеют такие же связи, как быть красным и быть сладким. Иногда то, что является красным, является сладким и т. д.". Но ведь очевидно, что это не вполне истинно и не вполне ложно. Каким-то образом кажется, что мы смотрим на употребление этих слов с некоторым предубеждением. Ясно, что в нашем языке мы используем слова 'видение красного' таким способом, что можем сказать: "А видит красное, но не показывает этого"; с другой стороны, легко видеть, что мы не употребляли бы эти слова, если бы их применение расходилось с критериями поведения. Иными словами, для языковой игры, в которую мы играем с этими словами, существенно как то, что люди, которые в неё играют, ведут себя особым способом, называемым нами выражением (сказыванием, показыванием) того, что они видят, а также то, что иногда они в большей или меньшей степени скрывают то, что они видят.

Равновесие27. Суть игры зависит от того, что обычно случается.

Но разве словосочетание "видение красного" не означает для меня особого переживания, факт в области первичного переживания - который, конечно, крайне отличен от произнесения определённых слов?

Слова "'видение красного' подразумевает особое переживание" бесполезны, если мы не можем продолжить их посредством: "а именно, это - (указание)". Или же они могут говорить о переживании в противоположность физическому объекту; но тогда это - грамматика.

Откуда он знает, что видит красное (или имеет визуальный образ), То есть каким образом он связывает слово 'красное' с 'особым цветом'? Что здесь фактически подразумевает выражение 'особый цвет'? В чём критерий, что он всегда связывает это слово с одним и тем же переживанием? Зачастую разве как раз не потому, что он называет его красным?

Фактически, если он должен играть в языковую игру, возможность этого будет зависеть от его собственной реакции и реакции другого человека. Игра зависит от согласованности этих реакций; То есть они должны называть 'красными' одни и те же вещи.

"Но если он говорит себе, что всё происходит иначе? Тогда ему нет нужды принимать во внимание реакции другого человека; и он сразу даёт имя 'красный' тому же самому цвету, которому он давал его в предыдущем случае". Но откуда он знает, что это - тот же самый цвет? Распознал ли он также и одинаковость цвета как то, что он обычно называл одинаковостью цвета, и т. д. до бесконечности?

"Разумеется, видеть - это одно, а показывать, что я вижу, - это другое". - Это определённо напоминает, как если бы сказали, что "скакать - это одно, а прыгать - другое". Но к последнему добавляют: "Скакать - это так (показывают как), а прыгать - это так (показывают как)". Ну а как с таким уточнением в первом случае? "Видеть красное - это так (показывают как), а показывать, что мы видим красное, - это так (показывают как)". Проблема как раз в том, что нельзя показать, что я вижу, кроме как показывая, что я вижу. "Но разве нельзя сказать 'видение красного есть то, что я сейчас делаю' (смотрю на нечто красное)? И хотя в некотором смысле другой человек не может непосредственно видеть то, о чём я говорю (понимая, что я делаю), я-то определённо знаю, о чём говорю. То есть хотя я не могу указать ему непосредственно на моё видение красного, себе то я могу на это указать; и в этом смысле я могу дать себе остенсивное определение выражения". Но остенсивное определение не является волшебным действием.

Ну а что значит дать себе остенсивное определение красного? - Как же я должен теперь его описать? Следует ли мне сказать: видеть красное и говорить себе 'я вижу красное', - или же: "видеть определённое цветовое ощущение и говорить 'я вижу красное'"? Первая версия мне не нравится. Я предполагаю, что другому известно то же самое индивидуальное впечатление, которое известно мне. Поэтому я скорее оставил бы открытым вопрос, на каком цвете я концентрирую своё внимание. Но тогда как же я могу назвать его цветом? Разве то, что я обозначаю как 'цвет' то, что обозначают они, не является столь же неопределённым, как и то, что я обозначаю как 'красный' то, что обозначают они? То же самое, конечно, приложимо к 'видению' (поскольку то, что я обозначил здесь этим словом, не является деятельностью внутреннего взора).

"Но разве не кричащая ошибка смешивать 'видение красного' с показыванием того, что ты видишь красное! Я знаю, что такое видеть красное, и знаю, что такое показывать...". Разве мы не можем сказать, что знание того, что значит показывать..., есть видение показывания? Что же тогда представляет собой знание того, что такое видение?

В знании, что такое видение красного, ты, видимо, говоришь себе, что 'видение красного есть это' - но, судя по всему, ты задаёшь себе образец не потому что обычный критерий сходства неприменим. Я могу сказать, что я называю 'красным' всегда один и тот же цвет, или сказать, что где бы я ни объяснял слово 'красный', я указываю на образец того же самого цвета.

Рассмотрим пропозицию: Он уверен, что для него оно подразумевает под... Сказал бы ты, что слово имеет для него значение, если оно каждый раз подразумевает что-то иное? И в чём критерий, что один и тот же цвет имеет место дважды?

Если мы описываем игру, в которую он играет сам с собой, уместно ли, чтобы он использовал слово 'красный' для одного и того же цвета в нашем смысле или же мы также назвали бы её языковой игрой, если бы он использовал его как-то иначе? Тогда в чём критерий использования его одним и тем же способом? Не просто в связи между "одинаковый", "цвет" и "красный".

"Дайте-ка посмотреть, знаю ли я всё ещё, какой из этих цветов является красным? - (Присматривается.) Да, знаю". (Здесь я мог бы сказать "называется красным".)

Убедиться в том, что ты знаешь, что подразумевает 'видение красного', хорошо, только если ты можешь использовать это знание в дальнейшем. Итак, могу ли я сказать, что если я вижу цвет снова и убеждаюсь, что знал, чем было 'красное', то теперь я буду знать, что опознаю его правильно? В каком смысле произнесение ранее слов 'это - красное' является гарантией того, что теперь я вижу тот же самый цвет, снова говоря, что я вижу красное?

Грамматика 'индивидуальных чувственных данных'.

"'Зубная боль' - это словосочетание, используемое мной в игре, которую я разыгрываю с другими людьми, но ведь оно и для меня имеет индивидуальное значение".

В употреблении слова 'значение' существенно то, что одно и то же значение сохраняется в течение игры.

"Ты уверен, что всегда называешь 'зубной болью' одно и то же индивидуальное переживание?"

Что значит здесь использование убеждения, если из него не следует, что это так, и если твоё убеждение есть единственный критерий того, что это так?

Это значит: Это вообще не является случаем убеждения, уверенности.

"Такой-то обладает прекрасным здоровьем, у него никогда не было нужды идти к дантисту, он никогда не жаловался на зубную боль, но так как зубная боль есть индивидуальное переживание, мы не можем знать, не испытывал ли он ужасную зубную боль всю свою жизнь".

Каким образом предполагают, что происходит то-то и то-то? В чём состоит предположение, что, например, 'У А болит зуб'? Разве в произнесении слов 'У А болит зуб'? Разве оно не заключается в том, чтобы сделать что-то с этими словами?

"Игра в предположение". -

Предположение: состояние сознания. Предположение: поступок.

Определённое поведение при определённых обстоятельствах мы называем демонстрацией нашей зубной боли, а другое поведение - сокрытием нашей зубной боли. Но говорили бы мы об этом поведении таким образом, если бы люди обычно не вели себя так, как они это делают? Предположим, что я и они описывали бы моё поведение без такого слова, как боль. Будет ли описание неполным? Если да, то я буду различать два случая своего поведения, а другие будут говорить, что я использовал два слова для своего поведения, и тем самым они узнают, что у меня болит зуб.

"Но разве он не может иметь зубную боль без того, чтобы никоим образом её не показывать? И это показывает, что словосочетание 'зубная боль' имеет значение всецело независимо от поведения, связанного с зубной болью".

Игра, в которую мы играем со словосочетанием 'зубная боль' всецело зависит от того, что есть поведение, которое мы называем выражением зубной боли.

"Мы используем 'зубная боль' в качестве имени индивидуального переживания". Хорошо, давайте посмотрим, как мы используем это словосочетание!

"Но тебе известно ощущение зубной боли! Поэтому ты можешь дать ей имя, скажем, 't'".

Но на что похоже - дать ощущению имя? Скажем, что это произнесение имени в тот момент, когда кто-нибудь обладает ощущением и, возможно, концентрируется на этом ощущении. - Но что из того? Приобретает ли тем самым имя магическую силу? И почему в нашем мире я называю эти звуки 'именем' ощущения? Мне известно, что делать с именем человека или числа, но задал ли я употребление имени посредством такого акта "определения"?

"Дать ощущению имя" не означает ничего, если я уже не знаю, в какого рода игре должно использоваться это имя.

-----------------------

Мы описываем определённое поведение посредством "очевидно, что он скрыл свою боль", или: "Я вообще не знаю, скрывал ли он свою боль".

Но разве я не могу предположить с некоторой степенью достоверности, что он испытывает боль, хотя у меня нет какой-либо причины для этого? Я могу сказать: "Я предполагаю...", но если бы я послал их к доктору, хотя они и не показывали признаков боли (болезни), меня тотчас же назвали бы сумасшедшим.