Заметки к лекциям об "индивидуальном переживании" и "чувственных данных"22 (стр. 8 )

Я хочу сказать, что мы не можем сослаться на 'индивидуальное переживание' как на оправдание того, чтобы выразить это.

Мы не можем сказать: "Его стон оправдан, поскольку он испытывает боль", если называем боль оправданием стона. - Мы не можем сказать: "Его выражение боли оправданно, поскольку он испытывает боль", если хотим отличить этот случай оправдания в выражении боли от другого способа оправдания, например, что он находится на сцене и должен вести себя как больной.

Если я пытаюсь сказать: "Наличие боли является моим оправданием стона", - кажется, что я указываю - по крайней мере для себя - на нечто такое, что я выражаю посредством стона.

Идея здесь в том, что существует 'выражение' для всего, что мы знаем, что оно подразумевает 'выразить нечто', 'описать нечто'. Здесь есть чувство, переживание, и теперь я могу кому-нибудь сказать "вырази это!" Но чем должно быть отношение выражения к тому, что оно выражает? Каким способом это выражение является выражением этого чувства, а не другого?! Есть склонность сказать: "Это чувство мы обозначаем его выражением", но на что похоже обозначение чувства посредством слова? Прояснится ли это совершенно, если бы я, например, объяснил, что это похоже на "обозначение этого человека именем 'N'"?

"У нас есть два выражения, одно - для стона в отсутствие боли, другой - для стона при наличии боли". На какие состояния дел я указал бы как на объяснение этих двух выражений?

"Но эти 'выражения' не могут быть просто словами, шумами, которые ты производишь; они приобретают свою важность только из-за того, что стоит за ними (состояние, в котором ты находишься, когда их используешь)!" - Но каким образом это состояние может придать важность шумам, которые я произвожу?

Предположим, я сказал: "Эти выражения приобретают свою важность посредством того факта, что они используются неравнодушно, мы не можем помочь, используя их". Всё обстоит так, как если бы я сказал: "Смех приобретает свою важность, только будучи естественным выражением, естественным феноменом, а не искусственным кодом".

Теперь отом, что делает 'естественную форму выражения' естественной? Можем ли мы сказать: "Переживание, которое стоит за ним"?

Если я использую выражение "У меня болит зуб", я могу думать о нём как об 'используемом естественно', так и противоположное, но было бы ошибочно сказать, что у меня есть причина думать так или иначе. - Весьма странно, что всё важное в наших выражениях, по-видимому, исходит из этих X, Y, Z, индивидуальных переживаний, которые всегда остаются на заднем фоне и не могут быть выведены на передний план.

Но разве крик, когда это крик боли, не является просто криком?

Почему же я говорю, что 'выражение' выводит своё значение из находящегося позади него чувства - из обстоятельств языковой игры, в которой оно используется? Представим человека, кричащего от боли, одного в пустыне: пользуется ли он языком? Скажем ли мы, что этот крик имел значение?

Мы мучаемся странным искушением описать наш язык и его употребление, вводя в описание элемент, о котором мы сами говорим, что он не является частью языка. По-видимому, нас дурачит специфический феномен переливчатости.

"Но разве ты не можешь вообразить людей, ведущих себя так же как мы, показывающих боль и т. д., и т. д., и затем, если ты вообразишь, что они не чувствуют боли, всё их поведение станет как бы лишённым жизни. Ты можешь вообразить всё это поведение при наличии или в отсутствие боли - ".

По-видимому, боль - это атмосфера, в которой существует выражение. (Боль, по-видимому, является средой.)

Предположим, мы говорим, что образ, который я использую в одном случае, отличается от образа, используемого мною в другом случае. Но я не могу указать на два образа. Так что при использовании этих выражений, для того чтобы это сказать, получается, что этого мы как раз и не говорим.

Как я говорил, мы пытаемся описать наш язык, говоря, что используем определённые элементы, образы, от которых в последний момент мы тем не менее отказываемся.

Разве выражение в его употреблении не является образом - почему я возвращаюсь к образу, который не могу показать?

"Но разве вы выражаетесь не так, как если бы (эта) боль не была чем-то жутко реальным?" - Должен ли я понимать это как пропозицию о боли? Я полагаю, это - пропозиция об использовании слова 'боль', и это - ещё одна манера говорить и сущностная часть окружения, в котором мы используем слово 'боль'.

Чувство, обоснованное обладанием выраженной боли.

Я могу сконцентрироваться на воспоминании боли.

Итак, в чём различие между использованием моих выражений, как делаю я, но всё же без использования "зубной боли" для обозначения действительной боли, и надлежащим использованием этого словосочетания? -

Индивидуальное переживание должно служить в качестве парадигмы, и в то же самое время по общему признанию оно не может быть парадигмой.

'Индивидуальное переживание' - это вырожденная конструкция нашей грамматики (сравнимая в некотором смысле с тавтологией и противоречием). И этот грамматический монстр нас теперь дурачит; когда мы хотим избавится от него, кажется, как если бы мы отрицали существование переживания, скажем, зубной боли.

Что же подразумевало бы отрицание существования боли?!

"Но когда мы говорим, у нас болят зубы, мы как раз обсуждаем не выражение зубной боли тем или иным способом!" - Разумеется, нет, - мы выражаем зубную боль! "Но ты допускаешь, что одно и то же поведение может быть выражением боли или может не быть таковым". - Если ты вообразишь мошенничающего человека - мошенничество происходит скрытно, но эта скрытность не является скрытностью 'индивидуального переживания'. Почему бы ему не приписать ошибку в употреблении языка таким способом?

Мы говорим: "Только он знает, говорит ли он истину или лжёт". "Только ты можешь знать, если то, что ты говоришь, является истинным".

Сравним теперь скрытность с 'приватностью' личного переживания! В каком смысле моя мысль является тайной? Если я мыслю вслух, она может быть услышана. - "Я говорил себе это тысячу раз, но не кому-то другому".

"Только ты можешь знать, какой цвет ты видишь". Но если истинно, что знать можешь только ты, ты даже не можешь поделиться этим знанием и не можешь его выразить.

Почему бы нам не сказать, что я знаю лучше тебя, какой ты видишь цвет, если ты говоришь ошибочное слово, и я могу вынудить тебя согласиться с моим словом, или если ты указываешь на ошибочный пример и т. д.?

"Я не знал, что лгу". - "Ты должен был знать!"

Рассмотри: "Если ты не знаешь, что у тебя болит зуб, то зуб у тебя не болит".

"Я как раз и не говорю 'У меня болит зуб', но зубная боль заставляет меня сказать это". (Я преднамеренно не написал 'чувство зубной боли' или 'определённое чувство'.)

Это предложение проводит различие между, скажем, высказыванием его как примера предложения или на сцене и т. д. и высказыванием его как утверждения. Но это не объяснение выражения "У меня болит зуб" и употребления словосочетания "зубная боль".

"Я знаю, что подразумевает словосочетание 'зубная боль', оно заставляет меня концентрировать свое внимание на одной особой вещи". Но на какой? Теперь вы склонны задать критерий поведения. Спросите себя: "На чём заставляет вас концентрироваться слово 'чувство' или, что ещё лучше, 'переживание'?" На что похожа концентрация на переживании? Если я пытаюсь сделать это, я, например, особенно широко раскрываю свои глаза и всматриваюсь.

"Я знаю, что подразумевает словосочетание 'зубная боль', оно создаёт особый образ в моём сознании". Но какой образ? "Этого нельзя объяснить". - Но если этого нельзя объяснить, какой смысл говорить, что оно создаёт один особый образ? То же самое ты можешь сказать относительно слов "образ в твоём сознании". Происходит только то, что ты используешь определённые слова без объяснения. "Но разве я не могу объяснить его себе или понять его сам без того, чтобы давать объяснение? Не могу ли я дать индивидуальное объяснение?" Но можешь ли ты кому-нибудь назвать это объяснением? Является ли всматривание индивидуальным объяснением?

Но каким образом происходит этот странный обман?!

Здесь есть язык - и теперь я пытаюсь воплотить нечто в языке как объяснение, которое объяснением не является.

Приватность чувственно данных. Я должен наскучить вам повторением того, что говорил в прошлый раз. Мы говорили, что одна причина для введения идеи чувственно данного состояла в том, что люди иногда видят разные вещи, цвета, например, глядя на один и тот же объект. Случаи, при которых мы говорим: "Он видит тёмно-красное, тогда как я вижу светло-красное". Мы склоняемся к тому, чтобы говорить об объекте, ином, чем физический объект, видимый человеком, о котором говорится, что он видит физический объект. Далее ясно, что мы только делаем вывод из поведения другого человека (например, что он говорит нам), на что похож этот объект, и это близко затрагивает то, чтобы сказать, что он имеет этот объект перед своим умственным взором и что мы его не видим. Хотя мы можем также сказать, что мы могли бы иметь его перед своим умственным взором, не зная, однако, что он имеет его перед своим умственным взором. 'Чувственно данное' здесь - способ, которым объект является ему. В иных случаях физический объект не участвует.

Теперь я хочу обратить ваше внимание на одно особое затруднение относительно употребления 'чувственно данное'. Мы говорили, что есть случаи, при которых мы сказали бы, что человек видит зелёным то, что я вижу красным. Теперь сам собой предполагается вопрос: если это вообще может быть, почему бы этому не всегда иметь место? Кажется, что если мы однажды допустили, что это может произойти при определённых обстоятельствах, то это может случаться всегда. Но тогда ясно, что утрачивает своё употребление сама идея видения красного, если мы никогда не можем знать, видит ли другой нечто совершенно иное. Итак, что же мы должны делать? Должны ли мы говорить, что это может происходить только в ограниченном числе случаев? Это весьма серьёзная ситуация. - Мы ввели выражение, что А видит нечто иное, чем В, и не должны забывать, что оно использовалось только при обстоятельствах, при которых мы его ввели. Рассмотрим пропозицию: "Конечно, мы никогда не знаем, не покажут ли новые обстоятельства, что, в конечном счёте, он видел то, что видим мы". Вспомним, что нет нужды вводить это точку зрения целиком. "Но разве я не могу вообразить, что все слепые люди видят так же, как и я, и только ведут себя иначе; а с другой стороны, вообразить их действительно слепыми? Ибо, если я могу вообразить эти возможности, тогда этот вопрос имеет смысл, даже если на него никогда не ответить". Вообразите человека, скажем В., сейчас слепого, сейчас видящего и понаблюдайте за тем, что вы делаете? Как данные образы придадут смысл этому вопросу? Они не придадут ему смысл, и вы видите, что выражение не работает и утрачивает свою полезность.