Заметки к лекциям об "индивидуальном переживании" и "чувственных данных"22 (стр. 5 )

"Но разве то, что ты говоришь, не сводится к следующему: Безразлично, что чувствуют люди, поскольку они лишь ведут себя особым способом?"

"Подразумеваешь ли ты, что можешь определить боль с точки зрения поведения?"

Но разве это то, что мы делаем, когда учим ребёнка использовать выражение 'у меня болит зуб'? Разве я определил: "Зубная боль - это такое-то и такое-то поведение"? Это, очевидно, совершенно противоречит нормальному использованию данного словосочетания! "Но, с другой стороны, разве ты не можешь, по крайней мере для себя, дать остенсивное определение 'зубной боли'? Указывая на место, где болит, и говоря 'это есть...'?" Не могу ли я дать имя боли, которая у меня была? Странная идея - дать чьей-то боли имя! Что он должен делать с именем? Или что я делаю с ним? Что же я делаю с именем человека, которого называю этим именем? Какую связь должно иметь имя с болью? До сих пор единственная связь состоит в том, что у тебя болел зуб, ты указал на свою щёку и произнёс слово 'му'. "Ну и что?" Вспомни, что мы говорили об индивидуальных остенсивных определениях.

"Но не упустил ли ты из виду нечто - переживание, или как ты там его назовёшь - ? Фактический мир, находящийся за просто словами?"

Но здесь нам преподаёт урок солипсизм. Он заключается в мысли, которая находится на пути к тому, чтобы разрушить эту ошибку. Ибо если мир есть представление, он не является представлением какого-то человека. (Солипсизм внезапно останавливается перед тем, чтобы сказать это, и говорит, что он есть моё представление.) Но тогда, каким образом я мог бы сказать, что есть мир, если область представлений не имеет соседа? Что я делаю, достигая определение слова 'мир'.

'Я игнорирую то, что разумеется само собой.'

"То, что видится, вижу я" (указываю на своё тело). Говоря это, я указываю на свой геометрический глаз. Или я указываю с закрытыми глазами, касаясь своей груди и чувствуя это. И всё же я ни в коем случае не устанавливаю связь между тем, что видится, и человеком.

Вернёмся к 'игнорирую'! Кажется, что я игнорирую жизнь. Не жизнь, понятую психологически, но жизнь как сознание. И сознание, понятое не психологически, или понятое извне, но сознание как саму сущность переживания, проявления мира, мир.

Не могу ли я сказать: "Если я должен добавить мир к своему языку, это должен был бы быть один знак для всего языка, знак, который, следовательно, можно не учитывать".

Как я должен описывать способ, которым ребёнок усваивает словосочетание 'зубная боль'? Так: у ребёнка иногда болит зуб, он стонет и держится за щёку, взрослый говорит "..." и т. д.; или же: ребёнок иногда стонет и держится за щёку, взрослый...? Говорит ли первое описание нечто излишнее или ложное или же второе описание пропускает нечто существенное? Оба описания являются корректными.

"Но кажется, как если бы ты нечто проигнорировал". Но разве я могу сделать нечто большее, чем различить случай, когда я говорю 'У меня болит зуб', и он действительно у меня болит, и случай, когда я говорю эти слова, не испытывая зубной боли. Я (далее) также готов говорить о некоем х, находящемся за моими словами, поскольку он сохраняет свою идентичность.

Разве твой упрёк мне не состоит в том, как если бы ты сказал: "В своем языке ты лишь говоришь!"

Но почему бы мне не сказать: "Я испытываю зубную боль в его зубе"? Я настаивал бы на том, чтобы его зуб был удалён. Кто, как вы полагаете, будет кричать, если это случится?

Что же подразумевается следующим: распределение первичного переживания среди всех субъектов?28 Вообрази, что у них у всех зубная боль действительно имеет место в их зубах. Зубная боль, которую имеешь только ты. Сейчас я описываю определённые факты. (Не метафизические факты, но факты о совпадении определённых переживаний.)

Его ударили, и он заплакал. Я думаю: "Не удивительно, ведь это действительные повреждения". Но почему бы не сказать себе: "Странно, что он плачет, я ведь чувствую себя благополучно - но он?!"

Как кажется, есть феномен, на который я указываю как на 'свою зубную боль', которая, как учит меня опыт, всегда связана с одной отдельной личностью (не 'я', но) я воображаю факты иными, чем они есть, и связываю этот феномен со всеми типами людей, с тем чтобы вообще не пытаться назвать этот феномен "своей зубной болью".

"Я вижу то-то и то-то" не означает "тот-то человек (например, Л. В.) видит то-то и то-то".

Языковая игра, в которой каждый выкрикивает то, что он видит, но не говорит "Я вижу...". Может ли кто-нибудь сказать, что то, что я выкрикнул, является неполным, потому что я пропустил упоминание человека?!

Языковая игра, в которой каждый (и я тоже) выкрикивает то, что вижу я, не упоминая меня.

Они всегда знают, что я вижу. Если они почему-то не знают, я неправильно понимаю, что они говорят29.

Я склонен сказать: "По-видимому, переживаемый факт состоит, по крайней мере, в том, что в источнике визуального поля обыкновенно находится невысокий человек в серых фланелевых брюках, а фактически Л. В.". На это кто-нибудь может ответить: "Верно, вы почти всегда носите серые фланелевые брюки и часто на них смотрите".

"И всё-таки я нахожусь в привилегированном положении. Я являюсь центром мира". Предположим, я увидел себя в зеркале, говорю это и указываю на себя. Разве это всё ещё было бы правильным?

Когда я говорю, я играю уникальную роль, на самом деле я подразумеваю геометрический глаз.

С другой стороны, если я описываю визуальное явление своего тела, окружающего геометрический глаз, это находится на том же уровне, как если бы я говорил, что в середине визуального поля вообще-то находится коричневый стол, а на краях - белая стена (когда я обычно сижу в своей комнате).

Теперь предположим, я описываю это в следующей форме. Визуальный мир, в общем, подобен следующему: (следует описание). Было бы это ошибочным? - Почему это должно быть ошибочным?! Но вопрос в том, какую игру я намереваюсь разыгрывать с этим предложением; например, кому позволено говорить это и каким способом те, кому это говорится, должны на это реагировать? Мне бы хотелось сказать, что я - тот, кто это говорит, - не Л. В., но человек в источнике визуального поля. Но это я, по-видимому, не в состоянии объяснить никому. (Странное состояние дел.) Разыгрываемая игра может относиться к разряду тех, что обычно играют с "Я вижу то-то и то-то".

Что если перед собой я вижу образ комнаты, когда я осматриваю комнату? Является ли это языковой игрой?

Есть ли нечто, что я не могу сказать никому, ни кому-то другому, ни даже себе? В чём критерий того, что я говорю это себе?

Я хочу сказать: "визуальное поле похоже на..." - но зачем я что-то говорю?

Но суть в том, что я не устанавливаю отношение между человеком и тем, что видится. Всё, что я делаю, - это попеременно указываю на то, что передо мной, и на себя.

Но то, что я теперь вижу, панорама моей комнаты, играет уникальную роль, являясь визуальным миром!

(Солипсист бьётся и бьётся в мухоловке, ударяется о стенки и бьётся дальше. Как бы его успокоить?)

Но здесь реальный вопрос для меня таков: Как определяюсь Я? Кто пользуется преимуществом? Я. Но могу ли я поднять руку и указать, кто это такой? Предположим, я постоянно изменяюсь, и постоянно изменяется моё окружение; существует ли всё ещё некоторая непрерывность, а именно посредством того, что то, что изменяется, является мной и моим окружением?

(Разве это не похоже на размышление о том, что когда вещи в пространстве совершенно изменились, одна вещь всё-таки осталась той же самой, а именно пространство.) (Пространство, смешанное с комнатой.)

-----------------------------

Предположим, кто-то спросил меня: "Что значит играть в индивидуальную шахматную игру с самим собой?"; и я ответил: "Что-нибудь, поскольку если бы я сказал, что разыгрывал шахматную партию, я должен был бы быть уверен в том, что я делал, чтобы придерживаться того, что сказал, независимо от того, что говорит кто-то другой".

Предположим, кто-то нарисовал картины окружающего его пейзажа. Иногда он рисует листья деревьев оранжевыми, иногда голубыми, иногда ясное небо красным и т. д. При каких обстоятельствах мы согласились бы с ним, что он изобразил этот пейзаж?

При каких обстоятельствах мы бы сказали, что он делал то, что мы называем изображением, а при каких обстоятельствах он называет изображением нечто такое, что мы так не называем? Предположим, здесь мы сказали: "Но ведь я никогда не могу знать, что у него творится внутри", - будет ли это чем-то большим, чем уступчивость?

Мы называем нечто вычислением, если, например, это нечто приводит к строительству дома.

Мы называем нечто языковой игрой, если это нечто играет особую роль в нашей человеческой жизни.

"Но разве он не может разыгрывать игру с названиями цветов вопреки тому, что говорит кто-то ещё?" Но зачем называть это игрой с названиями цветов? "Но если бы я в неё играл, я бы придерживался того, чтобы говорить, что я разыгрывал игру с названиями цветов". Но разве это всё, что я могу об этом сказать; разве то, что я придерживаюсь того, чтобы называть её так, это - всё, что я могу сказать в пользу того, что она является игрой такого рода?

При каких обстоятельствах я говорил бы, что имею право сказать, что я вижу красное? Ответ демонстрируется примером, То есть заданием правила. Но если теперь я прихожу в постоянное противоречие с тем, что говорил кто-то ещё, разве я не сказал бы, что применяю правило таким способом, который предохраняет меня от разыгрывания игры? То есть разве всё, что необходимо, - это то, чтобы правило, которое даю я, было правилом, которое дают они, или же, кроме того, необходимо согласие в применении?

Если "иметь ту же самую боль" означает то же, что и "говорить, что кто-то имеет ту же самую боль", тогда "У меня та же самая боль" означает то же, что и "Я говорю, что у меня та же самая боль", а восклицание "Ой!" означает "Я говорю 'Ой!'"

Грубо говоря, выражение 'У меня болит зуб' означает стон30, но оно не подразумевает 'Я стону'.

Если я говорю, что мы должны допускать выражение, которое не может лгать, это нельзя объяснить утверждением, что боль действительно соответствует этому выражению.

Мы не лжём, мы говорим истину, если факт соответствует предложению. Это вообще не объяснение, но простое повторение, если мы не можем приложить факт посредством 'а именно этот - и демонстрация; и всё объяснение заключается как раз в этой демонстрации. Вся проблема возникает здесь только из-за факта, что демонстрация того, что 'Я вижу красное', 'У меня болит зуб', по-видимому, опосредованная.