Заметки к лекциям об "индивидуальном переживании" и "чувственных данных"22 (стр. 4 )

------------------------

В нашей индивидуальной языковой игре мы, как кажется, задали имя впечатлению - разумеется, для того, чтобы использовать имя этого впечатления в будущем. То есть определение предопределяло бы в будущих случаях, для какого впечатления использовать это имя, а для какого нет. Итак, мы сказали, что в определённых случаях после того, как определение задано, мы использовали это слово, а в других - нет; но мы описывали эти случаи, говоря только, что у нас было 'определённое впечатление', то есть мы не описали их вообще. Единственное, что характеризовало их, было то, что мы использовали такие-то слова. Как кажется, определение вообще не играет роль определения. Оно не оправдывает ни одного последующего употребления слова; таким образом, от нашей индивидуальной языковой игры остаётся только то, что я иногда без какой-либо особенной причины записываю слово 'красный' в своём дневнике.

"Но я, разумеется, чувствую, что моё обычное употребление слова 'красный' оправданно, хотя в этот момент и не думаю об определении". Ты имеешь в виду, что всякий раз, когда ты обычно используешь слово 'красный', ты испытываешь особое чувство, которое называешь ощущением оправданности? Я удивлюсь, если это истинно. Но, так или иначе, под 'оправданием' я не имею в виду ощущение. Но, я думаю, мне известно, что заставляет тебя сказать, что, говоря, например, 'эта книга красная', ты чувствуешь оправданным использование этого слова. Ибо ты можешь спросить: Разве нет очевидного различия между случаем, в котором я использую слово в его хорошо известном значении - когда, например, я говорю кому-нибудь "небо сегодня голубое", и случаем, в котором я по этому поводу говорю какое-то произвольное слово, например, "небо сегодня му". В этом случае ты будешь говорить, я либо знаю, что я как раз и задаю значение слову 'му', или же я буду чувствовать, что для употребления этого слова нет никакого оправдания. Это слово есть только какое-то слово, но не подходящее слово. Я вполне согласен, что есть различие между случаями 'использование имени цвета', 'придание нового имени цвету' и 'использование некоторого произвольного слова вместо имени цвета'. Но это не означает, что правильно будет сказать, что у меня есть ощущение уместности в первом случае, которое отсутствует в третьем. "Но 'красный', как нам кажется, каким-то образом соответствует этому цвету". Мы определённо можем склоняться к тому, чтобы высказать это предложение в определённых случаях, но было бы ошибочным сказать, что мы, стало быть, обладаем ощущением соответствия, когда по обыкновению говорим, что нечто является красным.

"Но разве ты не имеешь в виду, что кто-то может играть в шахматы сам с собой без того, чтобы кто-нибудь ещё знал, что он делает?" - Ты ведь говоришь, что он должен играть в индивидуальную шахматную игру? Ведь что-то такое?

Я полагаю, что ты сказал бы, например, что он воображает шахматную доску и шахматные фигуры на ней, что он воображает определённые ходы и т. д. И если бы тебя спросили, что значит вообразить шахматную доску, ты объяснил бы это, указывая на реальную шахматную доску или её изображение, и, аналогично, если бы тебя спросили, что значит вообразить шахматного короля, пешку, ход конём и т. д. Или же ты сказал бы: он должен ходить по определённым...? Но что здесь есть индивидуальные переживания, в чём заключается какое-то из них в этом случае? Например, бросило в жар? "Нет! Индивидуальное переживание, о котором я говорю, должно обладать сложностью шахматной игры". Но опять же, осознаёт ли он, что два индивидуальных переживания различаются с помощью другого индивидуального переживания, которое должно быть одинаковым в различных случаях? (Индивидуальные переживания в фантазии.) Разве в этом случае мы не должны сказать, что мы вообще ничего не можем сказать об индивидуальных переживаниях и, фактически, не имеем права вообще использовать слово 'переживание'? Что заставляет нас верить в то, что мы находимся в ситуации, где действительно мыслим случаи, в которых мы можем описать его индивидуальные переживания, описывающие различные варианты шахматной игры в чьём-то воображении?

Что происходит, когда в одном случае я говорю "Я вижу красное /у меня болит зуб/" и, подразумевая это, не лгу, а с другой стороны, я говорю эти слова, но знаю, что они не являются истинными; или говорю их, не зная, что они обозначают, и т. д.?

Критерий истинности этого формулируется в языке, в правилах, схемах и т. д. "Но откуда я знаю, как применять их в отдельном случае? Ибо, поскольку они формулируются в общем языке, они присоединяются к остальным правилам общего языка, то есть они не помогают мне в отдельном случае. Есть ли такая вещь, как оправдание того, что я делаю в отдельном случае, просто потому, что это имеет место, а не в результате правила? Могу ли я сказать, что теперь я оправданно использую предложение... как раз потому, что теперь это имеет место?" Нет!

И это не поможет мне сказать "У меня есть оправдание - когда я чувствую оправданность". Ибо относительно ощущения оправданности можно сказать то же самое, что и относительно ощущения зубной боли.

Но демонстрация зубной боли никогда не может лгать.

Я должен допустить выражение, которое не лжёт.

Когда я говорю, что стон есть выражение зубной боли, то при определённых обстоятельствах возможность существования этого выражения без стоящего за ним чувства не должна входить в мою игру.

Бессмысленно сказать: выражение всегда может лгать.

Языковые игры с выражениями чувств основаны на играх с выражениями, относительно которых мы не говорим, что они могут лгать.

"Но что я делал, когда учил ребёнка, что 'зубная боль' подразумевала моё выражение зубной боли?" Я учил, что определённое поведение называется выражением зубной боли.

"Но, разумеется, есть случай, в котором я оправданно говорю 'я вижу красное', когда я не лгу, и случай, где у меня нет оправдания говорить так!" Конечно, я могу оправдаться посредством остенсивного определения или спрашивая других: "Разве это не красное?" И они отвечают, что это так. Но под оправданием вы подразумеваете не это, но то, что оправдывает меня индивидуально, чтобы ни говорили другие.

Если я без причины говорю "я вижу красное", как я могу провести различие между тем, когда я высказываю это с истинностью, и тем, когда я высказываю это как ложное?

Здесь важно то, что я исключаю тот случай, когда высказываю не истину в результате ошибки.

Здесь у нас нет сравнения предложения с действительностью! (Сопоставление.)

Вообрази Робинзона Крузо, лгущего самому себе. - Почему это так трудно вообразить?

Но можно назвать ложью самому себе случай, если, например, перевести часы вперёд, чтобы заставить себя встать раньше.

Фальсификация подсчёта. Я складываю числа, дохожу до 273 шиллингов, затем стираю 3 и вместо этого пишу 5.

Когда в этом рассуждении мы говорим о лжи, всегда должна подразумеваться субъективная ложь, и субъективная ложь другому человеку, а не себе.

Можно вообразить кого-то постоянно лгущего субъективно, но не объективно.

Он всегда лжёт, называя красное 'зелёным', а зелёное 'красным', но фактически то, что он говорит, согласуется со словоупотреблением других людей, и поэтому на его ложь никогда не обращают внимания.

"Он лжёт, если говорит 'я вижу красное', когда видит цвет, который он сам обозначил бы словом 'зелёный'". Но это значит, что он обозначил бы его правдиво. Или мы можем сказать "обозначил бы так для себя"?

Идея в том, что можно лгать, говоря про себя одно, а вслух - другое, - и ложью здесь является то, что говорится вслух.

Что же должно означать: правдиво обозначить цветовое впечатление как 'красное'? Разве это слово лучше соответствует впечатлению, чем другое слово?

Здесь даже можно сказать: нужно говорить не о субъективной истинности предложения. Об истинности предложения "у меня болит зуб" следует судить только объективно.

Слову "лгать" мы обучались особым способом, способом, в котором оно связывалось с определённым поведением, с использованием определённых выражений при определённых обстоятельствах. Потом мы используем его, говоря, что мы лгали, когда наше поведение не похоже на поведение, которое конституировало значение первым.

'Выражения всегда могут быть ложными'. Как мы можем говорить это о выражениях, с которыми связываем наши слова?

Предположим, что ребёнок освоил словосочетание 'зубная боль' как эквивалент своего стона и заметил, что всякий раз, когда он произносил это словосочетание или стонал, взрослые реагировали особенно хорошо. Затем ребёнок использует стон или словосочетание 'зубная боль' как средство для того, чтобы достичь желаемого результата; лжёт ли ребёнок?

Ты говоришь: "Конечно, я же могу стонать при зубной боли, а могу стонать и без зубной боли; почему же этому не быть и в случае ребёнка? Я, разумеется, вижу и слышу только поведение ребёнка, но из своего собственного опыта я знаю, что такое зубная боль (Мне известна зубная боль помимо поведения), и я прихожу к убеждению, что и другие иногда испытывают болезненные ощущения, которые есть у меня". - Ошибочно уже первое предложение. Вопрос не в том, могу ли я стонать при наличии или отсутствии зубной боли, дело в том, что я различаю 'стон при зубной боли' и 'стон без зубной боли', а раз так, мы не можем говорить, что у ребёнка мы проводим те же самые различия. На самом деле это не так. Мы учим ребёнка использовать слова "У меня болит зуб" с тем, чтобы заменить его стоны, и точно так же этому выражению обучали меня. Откуда я знаю, что освоил словосочетание 'зубная боль', обозначая им то, что они хотят, чтобы я выразил? Мне следует сказать, что я верю, что освоил!

Итак, можно стонать из-за боли или, например, можно стонать на сцене. Откуда я знаю, что ребёнок, пусть очень маленький, не прикидывается, и в этом случае я учу его иметь в виду под 'зубной болью' нечто такое, чего я и не намеревался подразумевать.

Я учил ребёнка использовать выражение 'у меня болит зуб' при определённых обстоятельствах. И теперь он использует эти слова при таких обстоятельствах. - Но что представляют собой эти обстоятельства? Буду ли я говорить "обстоятельства, при которых он стонал" ну и что представляют собой эти обстоятельства?

Но теперь я к тому же учу ребёнка стонать на сцене! Другими словами, я учу его использовать это выражение в иной игре. Я также учу его вычитывать предложение 'у меня болит зуб' в книге, когда зуб у него не болит. Фактически в качестве особой языковой игры я мог бы научить его лгать. (На самом деле, в эту разновидность игры мы часто играем с детьми.)