Имя богатыря в шорском эпосе (стр. 5 )

В свою очередь двойственная интерпретация теории драмы Ницше, свойственная символистам в их попытках соединить несоединимое – имморализм Ницше с христианскими ценностями, вскрыла другую двойственность драмы – ее неизбежный разрыв с психологизмом реалистического искусства и переход к новым формам театра, таким как театр жестокости Арто или театр отчуждения Брехта.

Ключевые слова: драма, трагедия, символизм.

Литература

еатр и современная драма// имволизм как миропонимание. М., 1994.

Ницше и Дионис// Родное и Вселенское. М., 1994.

есни Заратустры. Веселая наука. СПб.,1997.

ождение трагедии из духа музыки. СПб.,2000.

Оправдание добра// Соч.: В 2 т. М., 1988.Т. 1.

Идея сверхчеловека// Соч.: В 2 т. М., 1988.Т. 2.

Саламандра в огне. О творчестве Вяч. Иванова // Родное и Вселенское. М., 1994.

ицше и пустота. М., 2006.

1. Shatin Yury Vasilyevich.

2. Reception of Nietzsche as a drama theorist in the works of Russian symbolists («Nietzsche and Dionysius» by Vyach. Ivanov – 1904, «Theatre and Modern Drama» by Andrei Belyi – 1908).

3. Reception of Nietzsche as a drama theorist reflects the fundamental dualism of the attitude to his philosophy set by Vladimir Soloviev who, on the one hand, considered the idea of «superman» to be the most interesting: «of these three ideas associated with the three big names (Karl Marx, Leo Tolstoy, Friedrich Nietzsche) … the third one will be proclaimed the day after tomorrow and further. I regard it as the most interesting of the three». On the other hand, «in his polemic with Christianity Nietzsche is strikingly shallowbrained and his claim to the significance of «the Antichrist» would have been highly comical if it had not ended in such a tragedy» (V. Soloviev. «Justification of the Good»).

Following Soloviev, Vyach. Ivanov supports the dualism of Nietzsche’s nature: Nietzsche as a philologist who is wandering about the Elysium of pagan shadows and «Nietzsche as a herald of orgiastic sacraments of a spirit». Ivanov believes that Nietzsche’s tragedy consisted in that he failed to fully confide in the ecstatic substance, and thereby created a new aloof creature in the image of a Superman. «The tragic fault of Nietzsche is his distrust in the god that he himself discovered for mankind».

Reflecting on Nietzsche’s theory of drama heritage Andrei Belyi accentuated somewhat differently the German philosopher’s victories and defeats. According to Belyi’s concept Nietzsche is the greatest theorist of drama because he was one of the first to understand its nature and to define the drama «superiority of creation over cognition», «real struggle for the liberation of mankind». At the same time Nietzsche’s mistake was to canonize the form of drama, namely the stage, which led him to his personal tragedy. «In the beginning he amused himself with the shell – regenerating contemporary forms of drama acting, and then by accident he broke the shell making an attempt to extract the dynamite of life creativity from drama as an art form. The shell exploded in the wrong place – in the hands of the inventor but not against the walls of our prison».

In its turn the dual interpretation of Nietzsche’s theory of drama peculiar to Russian symbolists’ attempts to combine the incompatible, namely, Nietzsche’s immoralism and Christian values, revealed another duality of drama: its inevitable breakup with the psychological realism in art and transition to new forms, i. e. to the theatre of cruelty of Antonin Artaud and the theatre of estrangement of Bertolt Brecht.

4. Drama, tragedy, symbolism.        

15)

104-109

УДК: 821

Николай Гумилев: пантуны и вариации.

.

Институт филологии СО РАН,

ул. Николаева, 8, Новосибирск, 630090, Россия.

E-mail: *****@***ru

Аннотация: В статье рассматривается жанр пантунов в творчестве Николая Гумилева, к которому поэт обращался пять раз: в седьмой «Абиссинской песне», в стихотворении «Гончарова и Ларионов», в пьесе «Дитя Аллаха», в переводе «Малайских пантумов» Ш. Леконта де Лиля и в черновом наброске «Какая смертная тоска…». В пантунах Гумилева привлекает особый словесный орнамент, превращающийся в устойчивый узор, который делает твердыми и застывшими мотивы и образы, и в то же время раскачивает их из стороны в сторону, придавая им каждый раз новый оттенок значения. В модернистской поэзии форма пантуна, ориентированная на национальную восточную поэзию и на жанровую средневековую лирику, в сочетании с ориентальными мотивами оказывается частью нового способа выражения.

Ключевые слова: стихотворные твердые формы, жанр, пантун, модернизм, экзотизм.

Литература

Русские стихи 1890-х – 1925-го годов в комментариях. М., 1993.

описанию экзотизмов. Предложения // Филологические записки. Воронеж, 2008. Вып. 27. С. 5–31.

Метрика и строфика как художественно-выразительное единство: Дис. ... канд. филол. наук. М., 2005. Электронный ресурс. Режим доступа: http:///metrika-i-strofika-n-s-gumilyova-kak-hudozhestvenno-vyrazitelnoe-edinstvo (дата обращения: 12.12.2013).

Письма о русской поэзии // Аполлон. 1911. № 7. С. 75–78.

Стихотворения и поэмы. Л., 1988.

уза странствий Николая Гумилева. М., 1992.

О двух переводах «Малайских пантунов» Леконта де Лиля // Сибирский филологический журнал. 2013. № 3. С. 113–124.

С. Гумилев – переводчик и редактор французской поэзии во «Всемирной литературе» // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 9: Филология. 2012. № 3. С. 163–178.

иколай Гумилев: Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких. Л., 1990. Электронный ресурс. Режим доступа: http://lib. ru/CULTURE/LITSTUDY/LUKNICKAYA/gumilew. txt (дата обращения: 4.12.2013).

Примечания к пьесе «Дитя Аллаха» // Электронный ресурс. Режим доступа: http://gumilev. ru/notes/9/ (дата обращения: 2.11.2013).

CarioL., RйgismansйtCh. L’exotisme: lalittйraturecolonialе. Paris, 1911.

Parton A. «Gonиarova and Larionov» – Gumilev’s pantum to art // Nikolaj Gumilev (1886–1986): Papers from the Gumilev Centenary Symposium by Sheelagh Duffin Graham. Berkeley Slavic Specialties, 1987. Р. 225–242.

1. Kulikova Yelena Urievna.

2. Nikolay Gumilev: pantoums and variations.

3. The paper analyzes the genre of pantoums in Nikolai Gumilev’s works. The poet turns to the genre in five of his works, in the seventh «Abyssinian asong», in the poem «Goncharova and Larionov», in the play «Allah’s Child», in the translation of «Malayan Pantoums» by Sh. Leconte de Lisle and in a draft sketch «What a Mortal Boredom...». Gumilev’s  pantoums are attractive owing to their peculiar verbal ornament, turning into a fixed pattern, which makes motives and images firm and stiff, bur at the same time rocks them to and fro by revealing each time new shades of meaning. In modernist poetry, the form of a pаntoum, oriented to the national oriental poetry and to the genres medieval lyrics, was combined with oriental motives and became a part of a new way of expression.

4. Fixed verseforms, genre, pantoum, modernism, exoticism.

16)

110–116

УДК:821.1 61.1

«Деяния Азлазивона» : агиографический сюжет и жанр в авторской интерпретации.

.

Институт филологии СО РАН,

ул. Николаева, 8, Новосибирск, 630090, Россия.

E-mail: *****@***ru

Аннотация: В статье рассмотрена жанровая специфика рассказа «Деяния Азлазивона» , сопоставлены сюжетные ситуации житий Нифонта Кипрского и Симеона Столпника с подобными сюжетными ситуациями в рассказе Леонова, проанализированы отдельные совпадающие мотивы и их авторское переосмысление.

Ключевые слова: творчество , агиографические традиции в литературе, сюжет, мотив.

Литература

лово о смерти. Минск, 2004.

Житие святого отца нашего Нифонта, епископа Кипрского (23 декабря по ст. ст. / 5 января по н. ст.) в изложении святителя Димитрия Ростовского // Жития святых Дмитрия Ростовского. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www. idrp. ru/zhitiya-svyatih-lib1550 (дата обращения: 05.08.2013).

Киево-Печерский патерик // Древнерусские патерики. М., 1999.

еонова: к характеристике творческой индивидуальности писателя. М.; Л., 1962.

«Деяния Азлазивона» // Наше наследие. 2001. № 58. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www. nasledie-rus. ru/podshivka/5809.php(дата обращения: 20.06.2013).

Семиосфера. СПб., 2000.

Мотивы русской литературы в творчестве . Новосибирск, 2011а.

Сюжетная ситуация «разорения святынь» в литературе 1920-х годов. ( Леонова «Петушихинский пролом» и очерк А. Зуева «Смута») // Документальные аспекты литературы. Новосибирск, 2011б. С. 65–73.

. Слова подвижнические. М., 2002.

рассказе «Деяния Азлазивона» // Наше наследие, 2001, № 58. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www. nasledie-rus. ru/podshivka/5809.php(дата обращения: 20.06.2013).

Мотивная структура романа Леонида Леонова «Пирамида». Новосибирск, 2003.

1. Nepomnyashchikh Natalia Alekseevna.

2. «The Acts of Azlazevon» by L. M. Leonov: a hagiographic plot and genre in the author’s interpretation.

3. The paper discusses the genre specificity of the story «The Acts of Azlazivon» by L. M. Leonov. A correlation is made of the plot situations in the acts of Nifont Kiprsky and Simeon Stolpnik with similar plot situations in the story by Leonov. An analysis is made of separate coincident motifs and of their re-comprehension by the author.

4. L. M. Leonov’s works, hagiographic traditions in the modern literature, plot, motif.

17)

117–124

УДК: 17.82.40

       

Г. Уэллс в рецепции .

, .

Томский политехнический университет,

пр. Ленина, 30, Томск, 634050, Россия.

E-mail: *****@***ru

Томский государственный педагогический университет,

Томск, 634041, Россия.

E-mail:

Аннотация: В статье рассматриваются особенности восприятия творчества Г. Уэллса. Замятин считал Уэллса своим творческим предшественником, оказавшим огромное влияние на формирование фантастического романа как жанра, сочетающего остросюжетность с социальным анализом последствий научного и технического развития. Автор романа «Мы» отмечает антиутопичность многих романов Уэллса и связывает ее с противопоставлением «статичность утопии – динамизм антиутопии». Отношение Замятина к реалистическому творчеству Уэллса более сдержанное. Уэллс воспринимается Замятиным как глубоко национальный писатель, осознающий свою национальную идентичность, укорененный в диккенсовской традиции и отражающий в своем творчестве особенности английского менталитета. Созданный миф об английском писателе становится одновременно и проекцией эстетической программы самого Замятина начала 1920-х годов, вырабатываемой в других статьях и лекциях писателя этого периода.