Георгий Ефимов Роща Яндуша Рассказ (стр. 2 )

Я слез с телеги, ступил на землю. Ноги утонули в мягкой мураве. Разд­вигая нежные буроватые и духмяные ветви молодого черемушника, с волне­нием вошел я в рукотворный лес...

Давно замечено: человек с большим сердцем, щедрой душой непремен­но художник, творец, оставляющий, пусть иногда малый, но добрый след на земле. У Яндуша Иванча было доброе сердце, прекрасная душа, и потому, наверно, мне было так хорошо сейчас в этом зеленом лиственном раю с мягкой прохладой, влажными ароматами леса. И мысли в голову приходили добрые, немного грустные. Почему, почему, повзрослев, вылетаем мы из родного гнезда и мчимся прочь без оглядки? Кинувшись в водоворот жизни, не находим — да часто и не ищем! — времени для того, чтобы оглянуться назад, откликнуться на зов родного края и навестить дорогие нашему сердцу места. А если через многие годы и вырываем у жизни такую минуту, то часто приезжаем не к дорогим сердцу людям, а к до­рогим могилам. Так жизнь свела меня с Яндушем Иванчем, но — увы! —лишь много лет спустя, именно здесь, сегодня, я особенно остро по­нял вдруг, каким замечательным человеком он был, и как несправед­лива,  жестока  была  к  нему  судьба.

От родителей,  от своих односельчан слышал  я,  что раньше, до революции, водяная  мельница  на  реке  Тавыш принадлежала  одному  богатому  мужику. Когда же организовали колхоз, мельница  была  передана  в  распоряжение  колхозников.  Для  работы  на ней  надо  было  подыскать  подходящего человека. Умелого, честно. Дело  оказалось  непростым, потому что человек тот должен был быть ещё и  смелым.  Мельница  от  села  далеко, кто согласится жить на ней в одиночестве?  Выбор  пал  на  Яндуша.  Парень он был в ту пору молодой, сильный, далеко не робкого десятка. Колхозное добро ему доверить было можно — в  боях  за  советскую  власть погиб  его отец,  и  врагов своей молодой республики  Яндуш  ненавидел  всем сердцем.  Вот  и  назначили  его  на новую  для  колхоза  должность — мельником.

Бывший  хозяин  мельницы,  его сыновья,  да  и другие,  те,  у кого  Советская власть отняла  богатство,  не хотели  с  таким  положением  мириться, пытались  отнятое  добро  вернуть, отбить.  Чем  только  ни  стращали  они Яндуша, как только ни грозили,  требуя уйти  с мельницы!  Но Яндуш не дрогнул, с мельницы не ушел.

В то далекое время была у него юная жена, красавица Анук, которую любил он больше жизни, и маленький сынишка Алмуш.

От ночных непрошеных гостей, грозивших расправой,  Яндуш берег cвою семью  пуще  глаза  и  потому  просил Анук  как  можно  реже приходить на мельницу, особенно вечерами, а после темноты находиться дома, в селе ни куда не  отпускать  от себя сыншку.

И все-таки не уберег от бандитов свою красавицу-жену!

В тот вечер Яндуш ушел в правление на  колхозное собрание.  На мельнице осталось несколько женщин - приехали молоть зерно. За  хозяйку там была Анук. Иногда так случалось и прежде.  И  хоть  назло  ворчал  на жену за это Яндуш — все обходилось, успевал  воротиться  до  того,  как мельницы  уйдет  народ,  и  Анук останется в одиночестве. А в тот роковой вечер  собрание  затянулось.  Темнеть стало.  Женщины  на  мельнице забеспокоились: пора домой! И уехали. А Анук осталась. Не захотела бросать мельницу без присмотра.

С собрания  все  четыре  километра Яндуш  бежал  бегом.  Сердце  словно чуяло беду.  Прибежал,  отворил  дверь закричал, будто обварили его кипящей смолой:  под потолком,  при  свете керосиновой лампы, увидел он качающуюся в веревочной петле Анук...

Еще  записочку  оставили  бандиты: Яндуш,  не  уберешься  с  мельницы— такая  же  судьба постигнет  и  тебя,  и сына».  Подпись  под  угрозой «ночные молодцы».

Как в  беспамятстве  перерезал  Яндуш веревку,  достал  из  петли  Анук. И громким криком «Алмуш!  Алмуш!» обежал  несколько  раз  мельницу  и крохотную  избушку-пристройку, потом  помчался в село. Нечеловеческий страх охватил его: что с сыном, как он?

Алмуш был с бабушкой дома.

Всё село  оплакивало  Анук.  Всё село шло за ее гробом.

Так  Яндуш  снова  стал  одиноким. Одиноким  и  непривычно молчаливым.  Единственное  утешение,  неизбывная любовь его — сын,  очень  похожий  на свою мать.

Через несколько месяцев на железнодорожной станции Вурнары поймали-таки тех «ночных молодцов». |Но событие это не принесло Яндушу облегчения,  не  пригасило  боль  его сердца.

Когда выпадали свободные от ра­боты часы, шел Яндуш на берег Тавыша и садился там, где, бывало, любили сиживать они вдвоем с Анук. О чем думал он? Может, шептал лас­ковые слова, которые не успел ска­зать своей любимой. А может, плакал о ней тяжелыми мужскими слезами, хоронясь от посторонних глаз в вет­вях ивняка. Кто знает!

Вот так же сидел он однажды на берегу, задумчиво и неотрывно глядя на неторопливые воды Тавыша, и вдруг резко поднялся, будто нашел, наконец, решение своему давнему, мучительному вопросу. Он побежал к мельнице, схватил лопату, по скри­пучему висячему мостику перешел на противоположный берег реки и принялся копать землю.

Каждый день стал он теперь ходить на правый крутой берег Тавыша. Выкопав яму, отступал от нее при­мерно на метр и копал другую. Много ям выкопал Яндуш на высоком скло­не горы. Удивлялись односельчане: «Зачем, для чего?» Но ни о чем его не спрашивали.

Осенью, когда пожелтели, а потом сбросили лист деревья, когда в их стволах замерло сокодвижение, Ян­душ начал ходить в лес, что за нашим селом. Оттуда он возвращался с мо­лоденькими тонкими деревцами. Это были клены, березки. Их корни хра­нили на себе лесную землю. Много земли. Яндуш бережно высаживал деревца в приготовленные ямы, засы­пал комли землей, плотно ее утрам­бовывал. Последнее деревцо он поса­дил уже когда на землю пали холод­ные осенние дожди.

За зиму люди успели забыть о стран­ной причуде мельника. Снежные бу­раны с головой укутали молоденькие деревья в белые шубы. А когда за­пели  ожившие  весной  ручьи,  поднялась трава и вновь зазеленели деревья, на саженцах Яндуша набухли и лоп­нули почки. Теперь каждый, кто приходил к мельнице, с удивлением смотрел на противоположный берег реки, где, как уверяли умеющие чи­тать, по бурой земле крутого склона нежной зеленью молоденьких кленов и берез было выведено слово «АНУК».

Шло время. Мать Яндуша тетка Праски стала осторожно поговаривать сыну о том, что Анук уже не вернуть, а маленькому Алмушу нужна женская забота, ласка, да и она, мать, уже стара, сил нет, чтобы на всех пости­рать, сварить. В доме нужна женщина, жена, хозяйка.

Яндуш это и сам понимал. Пони­мал и другое: неспроста после смерти Анук зачастили к ним в дом моло­дые женщины, засидевшиеся в девках. Прибегали они, вроде бы, к его ма­тери за делом. То спичек спросить, то соли, то еще что-нибудь. Но тогда зачем же, для чего они так наряжа­лись, почему так неестественно громко разговаривали, смеялись, когда Яндуш находился в другой комнате, с Алму-шем? А завидев Яндуша, почему так откровенно стреляли в него глазами? Все понимал Яндуш. Но не мог, как ни пытался, ни одну из них предста­вить возле себя, на месте Анук. Не мог найти в себе силы изменить ей, даже мертвой. Да и сумеет ли ка­кая-то из них стать доброй матерью маленькому Алмушу? А ну как ста­нет злой мачехой? Нет-нет! Никого ему не надо. И — куда денешься — обихаживала тетка Праски и сына, и внука, печалясь над горькой судь­бой своего Яндуша.

Внука она горячо любила, жалела. И, хотя была совершенно неграмотна, многому доброму научила его.

В долгие зимние вечера Алмуш любил  слушать  песни,  которые  напевала тихонько бабушка, сидя за прял­кой. А перед сном, когда мальчик уже лежал в постели, укутанный в толстую бабушкину  шаль,  тетка  Праски  рассказывала  Алмушу  сказки,  и он обмирал  от  сладкого  ужаса,  слушал о  приключениях  храброго  Улыща о злой и страшной Ашапатман, съедающей детей...

Сказок, и смешных и печальных добрая бабушка Праски знала превеликое множество!

Когда  Алмуш  пошел  в  школу, неграмотная  бабка  Праски  умудрялась следить  за  учением  внука  и  даже проверяла  у  него  домашние  задание. Ловко  притворяясь,  будто что-то понимает,  она,  видя  аккуратно  исписанную  буквами  страницу  в  тетради Алмуша,  говорила:  «Молодец, мой мальчик,  красиво  пишешь.  Ах, как мне  радостно!  Старайся  всегда так выполнять  уроки,  чтобы  в  школе тобою  были  довольны».  Увидев  же в тетради  кляксу,  тяжко  вздыхала  «Ах,  как ты  неряшлив,  Алмуш! Как расстроится  отец!  А  как  ты  огорчил меня!..»  И  в  самом  деле  огорчалась так,  что  Алмушу  становилось  не в себе.  Желая  сделать  приятное  любимой  бабушке,  отцу,  Алмуш  старался изо всех сил.

Всякое  случалось  у  Яндуша.  И деревца  засыхали,  и  сеянцы  погибали. Но  не  отчаивался  Яндуш,  терпелиыо начинал все сначала.