Старая тетка Праски, дождавшись домой сына, снова часто с тоской глядела из окна на дорогу — не покажется ли там горячо любимый внук Алмуш.
— Совсем обессилела я,— говорила она частенько.— Поглядеть бы на него в последний раз, тогда умирать можно спокойно.
Так и не дождалась, не увидела. В самый разгар жатвы оборвалась тонкая ниточка ее жизни, закрылись навеки глаза.
Лизук после смерти бабки Праски как бы осиротела. Бабушка Алмуша была для нее добрым другом, мудрым советчиком, помощником в домашних делах. Горько было на душе еще и оттого, что, пережив самое тяжкое время, тетка Праски умерла, когда все дышало приближением победы.
Жизнь в селе сделалась чуточку легче. Теперь, пусть очень редко, но все же перепадало иногда крестьянам немного зерна. Тогда-то и потянулись в сторону мельницы первые «телеги нужды». Говорят, забыв о раненной ноге, Яндуш Иванч пустился в весёлый пляс, когда впервые после долгого перерыва мельница заработала не вхолостую, а из совка заструилась белая ниточка муки.
Жизнь нечасто одаривала Яндуша Иванча радостью. А уж в лихие военные годы он постоянно жил, внутренне всегда готов к ее неожиданному удару. И все-таки однажды полученное письмо потрясло его.
Как-то однорукий с детских лет старый Ухтемей, издавна исполняющий в селе обязанности почтальона, прибежал на мельницу, закричав eщё издали:
— Яндуш Иванч! Тебе письмо!
Прихрамывая, Яндуш Иванч заторопился навстречу.
Почерк на конверте он узнал сразу же, едва взяв письмо в свои pyки «Алмуш, сынок... Значит, жив...»
На конверте, под чертой, где обычно стоял номер полевой почты, было написано: «Черкасская область, Червоная слобода...»
Только один миг жило в голове Яндуша Иванча недоумение, но же он догадался: «Не на фронте... Значит, ранен. Из госпиталя пишет... »
Пальцы дрожали, когда распечатывал конверт.
«Дорогой отец! Во-первых строках своего письма шлю тебе горячий боевой привет и сообщаю, что я жив и здоров, того и тебе желаю. Это же письмо, наверно, тебя расстроит, но дело сделано, обратно мне ходу нет, и надо тебе все рассказать. Дело в том, что я уже не воюю. В бою за деревню Большие дворы я был тяжело ранен и отправлен в тыл, в госпиталь. Сопровождала меня медсестра, которая, полуживого, вытащила меня с поля боя, из-под страшного неприятельского огня. Потом, в госпитале, она не отходила от меня круглые сутки, нянчилась со мной, как с малым дитем, выходила. Зовут этого золотого человека Вероникой. Теперь Вероника моя жена. У нас будет ребенок. Я никак не могу собраться с духом и сообщить все это Лизук. Отец, может, сделаешь это ты? Я обязательно напишу ей, но потом, попозже. Пусть поймет она меня и простит. Прости и ты. С тобой мы обязательно скоро увидимся. Я уверен, когда ты познакомишься с Вероникой, ты тоже полюбишь ее. Она прекрасный человек. Мы оба желаем тебе доброго здоровья. Твой сын Алмуш».
Яндуш Иванч дочитал письмо, тяжело, будто бросили ему внезапно на спину непосильный груз, вздохнул. Сложное чувство охватило его. Радость от того, что сын, слава богу, жив, у него, у Яндуша, скоро появится маленький внук, и горечь от того, что так нехорошо, не по-людски обошёлся Алмуш с Лизук.
«Я никак не могу собраться с духом...»—Вспомнил он строчку из письма. Горько усмехнулся: «Думашь мне легко сделать это? Думаешь, мне ничего не стоит нанести такую страшную рану ни в чем не виноватой Лизук? Ax, Алмуш, Алмуш!.. Видно, слабые корни были у твоей любви, если так легко вырвал ты ее из сердца, из памяти... А Лизук-то как ждет тебя! Только этим, кажется, и жива!..»
В тот день Яндуш Иванч не пошел ночевать в деревню. Остался в своей сторожке. Всю ночь проворочался он в постели, подыскивая слова, которые скажет Лизук, которыми постарается утешить ее. И слов таких ее находил.
Еще три мучительных дня провел Яндуш Иванч на мельнице, не зная, как начать разговор с Лизук и изо всех сил стараясь оттянуть его.
Под утро приснился ему сон: молодая красивая женщина вошла в его крошечную избу-сторожку. За руку она держала мальчика лет пяти. «Здравствуйте,— сказала женщина, обращаясь к Яндушу Иванчу,— меня зовут Вероникой, пришла познакомиться с вами. А это,— она показала на мальчика,— ваш внук». Она хотела сказать что-то еще, но тут распахнулась дверь, и на пороге возникла Лизук. «Разлучница! Разлучница! — закричала она на женщину с ребенком.— А ты, отец, обманщик!!!»
В белом вышитом платье, которое было на ней в день свадьбы, Лизук со слезами бегала, металась по избе, громко выкрикивая: «Алмуш! Алмуш! Где мой Алмуш!..» «Странно,— подумал Яндуш Иванч — откуда же узнала Лизук о Веронике? Ведь я пока ей не говорил? Странно...» И проснулся. Открыл глаза.
Было уже светло. За окном кто-то громко кричал: «Алмуш! Алмуш!..»
«Что такое, что происходит?» — тряхнул головой Яндуш Иванч и окончательно отогнал сон.
Он резко вскочил с лежанки, подбежал к окну.
Возле мельницы стояла подвода с мешками. Знакомый мужик нерешительно топтался под окошком, выкрикивая: «Яндуш! Яндуш!»
Яндуш Иванч выскочил на крыльцо:
— Здесь я, здесь!
— Ты чего это! — засмеялся мужик.— Я уж думал, помер. Давно рассвело, а тебя не докричишься.
— Спал эти ночи плохо. Умаялся.
— А-а... Мы тут с нескольких дворов собрали, что могли. Смолоть бы...
— За чем дело стало. Смелем. Весь день Яндуш Иванч работал,
думая про себя: «Ребенка они ждут. Ребенок — это серьезно. Тут уж раздумывать нечего. Нечего и от Лизук таить. Сегодня же все ей расскажу. Как уж сумею».
Когда начало темнеть, Яндуш Иванч, тяжело опираясь на палку, побрел в село.
Огня в их избе не было, но по всему было видно, что Лизук дома. Яндуш Иванч поднялся на крыльцо, вошел в избу. Так и есть. В темноте, у стола, подперев голову руками, сидела в полном одиночестве Лизук. На фоне белесого оконного проема было видно, как судорожно трясутся ее плечи. Лизук беззвучно плакала.
Яндуш Иванч растерялся. «Бедная... Еще что-то стряслось дома.» Яндуш Иванч поднялся на крыльцо, вошел в избу. Так и есть.
Он подошел, молча погладил ее мягкие волосы, осторожно прижал к себе.
— Что случилось, доченька, о чем ты?
— Я все знаю! —сдавленно крикнула Лизук.— Сегодня мне тоже письмо...— И она зарыдала громко, в голос, как по покойнику: «Алмуш, Алмуш! Что ты наделал, Алмуш!..»
«Вот он, сон-то мой...»—мелькнуло в голове Яндуша Иванча. Он не знал, какие слова говорят в подобных случаях. Наконец, виновато произнес:
— Не плачь, дорогая Лизук... Крепись. Ты молодая, красивая. У тебя еще все образуется, впереди целая жизнь. А его забудь. Раз он так мог— забудь.
Лизук заплакала еще горше.
— А меня прости, если можешь,— продолжал Яндуш Иванч,—Бог свидетель, я не хотел такого. Ты мне и теперь дорога как дочь. Но что тут можно сделать, что изменить, а главное — как? Убей — не знаю. Ведь ребенка они ждут...
Долго в тот вечер сидели они вдвоем в избе, не зажигая света, тяжело вздыхая, невесело переговариваясь. Яндуш Иванч никак не мог решиться уйти, оставить Лизук одну с ее тяжкими думами. Да и он достаточно настрадался с того момента, как четыре дня тому назад безрукий Ухтемей вручил ему злополучное письмо. Хотелось выговориться, отвести кем-то душу. И он отводил ее с Лизук. Ведь боль одного из них была болью другого, и никто во всем мире не смог бы понять их так, как они понимали друг друга.
Наконец, Яндуш Иванч поднялся.
— Пойду я, Лизук. Поздно уже. А ты ложись, отдыхай. И не держи на меня зла. Мне тоже нелегко.— Он задержался у порога, обернулся. - И вот что: этот дом теперь твой. Ты вошла в него женой моего сына, хозяйкой, ты не бросила его в самые крутые дни, оставшись тут совсем одна, когда мы оба ушли на фронт. А ведь могла бы убежать к родителям в Турикасы. Значит, тебе в нем жить.
— А как же вы, отец?..— Лизук осеклась, опустила голову.
— Мой дом — моя мельница. Сыв пул,* Лизук.
— Чипер кай.**
*Сыв пул — до свидания! (чув.). **Чипер кай — доброго пути (чув.)
Анаткасы — не город. В селе, в деревне трудно что-либо скрыть от людей — все на виду. И уж совсем невозможно утаить беду. Скоро в ceле знали, отчего снова стал Яндуш Иванч угрюм и неразговорчив, отчего стал сторониться людей. А ему было неловко глядеть знакомым в глаза. Понимал, что и люди не знают, как вести себя с ним при встрече. Сочувствовать? Так жив-здоров его сын. Просто сбежал от жены, от отца, от своих земляков. И Лизук теперь тоже — и не жена, и не вдова. Нехорошо... И жил Яндуш Иванч бирюком на своей мельнице, совсем перестал ходить в село. В одиночестве коротал своё время, еще яростнее работал на Чертовом поле.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6 7 8 |
