Прощеное воскресение (стр. 4 )

курительная комната, куда входят Третьяков

и Максим.

Третьяков (приоткрывает крышку табачного ларца).

Пожалуйста! Здесь на выбор три вида

«Мальборо», испанские и французские

сигареты, кубинские сигары. Из раритетов

советская «Прима». Есть даже жевательный

табак.

Покойный муж хозяйки был заядлым

курильщиком, за что и пострадал.

В нижнем шкафчике стола есть запас

коньяка, виски, водки и вина.

(Третьяков достает рюмки и вопрошающе

смотрит на Максима.)

Может быть, все­таки немножко водки?

Максим. Хорошо. (Третьяков наливает водки и

приглашает Максима сесть.) Простите меня

за несдержанность. Я не ожидал от себя такой

выходки. Достали! Контроль потерял. Скоро

на стенку бросаться буду.

Третьяков. Значит, сегодня месяц, как нет Татьяны?

Максим. Да, ровно месяц. Постойте, откуда вы знаете,

что мою маму звали Татьяной?

Третьяков. Да у тебя на лбу написано, что она у тебя

Татьяна. Не удивляйся, Максим, это интуиция.

Рассказывай, что произошло?

Максим. Давайте выпьем, а то сил не хватит.

(Выпивает. Замечает, что Третьяков

не пьет.) А вы?

Третьяков. Я свое выпил. (Показывает на сердце.)

Максим. Мама была талантливым человеком. В

молодости занималась театральной критикой.

Писала о балете, опере, вела рубрику: «Молодые

таланты». Но вырос я на руках бабушки –

администратора Большого театра, ярой

«Лемешистки». Маме тоже передалась любовь

к опере. Нет­нет, она не пела, но писала об

опере великолепно. Когда она родила Андрея,

я почувствовал себя ненужным. Родился брат,

а я не радовался. Отец перестал меня замечать.

Все было отдано Андрею. Лучшие игрушки

ему, фрукты ему, карманные деньги тоже ему.

Я стал ненавидеть отца. Готов был убить его.

Но господь сам распорядился. Он потонул в

Тихом океане во время отпуска. Господи,

как я потом презирал себя за свою ненависть

к отцу. Только позже я узнал, что Аркадий

Иосифович был не моим родным отцом.

Мать словно чувствовала, что ей не жить, и

все рассказала о нем. Об этой скотине

я говорить не хочу.

Третьяков. О какой скотине идет речь?

Максим. О моем родном отце.

Третьяков. Так вы его знаете, Максим?

Максим. Нет, и знать не хочу. Какой­то вшивый певец

был. Мать от него без ума была и попалась –

забеременела, а он слинял.

Третьяков. Бесследно? Умер, что ли?

Максим. Нет, такие не умирают. Когда уходят герои,

на арене появляются паяцы. Он оказался

за границей. Позже мать написала ему обо

мне, но ответа не получила. Таких надо бить

палками при жизни, потому что после смерти

их нельзя наказать, нельзя опозорить:

они не оставляют имени.

Третьяков. Твоя мама тогда уже была замужем; может,

человек постеснялся? Или исчез по какой­то

уважительной причине. У нас до сорока тысяч

в год бесследно исчезают. Многие ли помнят об этом?

Максим (вызывающе). Постеснялся! Исчез! Интересно,

соблазнить, а потом исчезнуть не постеснялся,

а отвечать еврею пришлось. Вот и появился Аркадий Иосифович, который прикрыл

грехопадение. Я о нем вспоминаю, потому что после его смерти мать мне все вернула сполна.

Нет, Андрея она не обижала… Но, может быть,

вам неинтересно то, о чем я рассказываю?

Третьяков. Нет­нет, дорогой Максим, наоборот.

Максим. Вы так по­доброму на меня смотрите,

вот я и разоткровенничался. Знаете, после

смерти матери оказалось, и поговорить не с

кем. С братом вижусь редко, больше по

Интернету. Друзья – для праздников, а рядом

окопались перевертыши. Поверишь человеку,

а он, оказывается, враг. Знаете, наше время –

перевертышей. С детства слышал о коммунистах,

сегодня все стали демократами, а завтра, если

так пойдет, и смотреть не на что будет, вместо

страны штат Верхняя Вольта станет.

Третьяков. А если не будет? И вдруг нам наконец­то

повезет, и мы найдем себя и не станем больше

бороться с пустотой? К такому повороту у

тебя что­нибудь есть?

Максим. Есть. Но это не осуществимо.

Третьяков. Почему?

Максим. Нужны деньги и другие ориентиры.

Третьяков. Что ты имеешь в виду?

Максим. Мы еще не дошли до дна. Вот когда мы

окончательно запутаемся и забудем, кто мы

такие, появится тот, кто поставит все на место:

богатые начнут делиться, бедные научаться

работать, дети рождаться. Вот тогда

начнется поворот.

Третьяков. И что ты тогда сделаешь?

Максим. Сниму песню.

Третьяков. Песню? Но ведь песню поют.

Максим. Песню не только поют. У песни есть пульс,

есть сердце, поющее сердце!

Ее боятся, а нередко не хотят слышать.

Третьяков. Ты хочешь сказать, что все начинается с песни?

Максим. Да, главное всегда начинается с песни. Песни – это сердце времени. Что поют, так и живут

Третьяков. А ты поешь?

Максим. Пою, но шепотом!

Третьяков. Почему шепотом?

Максим. С детства приучили не высовываться.

Третьяков. Ну, тогда спой мне!

Максим. Одному неинтересно.

Третьяков. Хорошо, я помогу. Я много песен знал.

Ты веди, я подхвачу…

Максим. В детстве я ее часто слышал. Отец мой мой,

Аркадий Иосифович ее пел с друзьями на

кухне. Тогда эти слова знали все.

Поет русскую народную песню

«Дубинушку».

Третьяков дирижирует и хрипловато подпевает.

Третьяков. Молодец! (Хлопает Максиму.) У тебя очень

хороший слух.

Максим. Наверное, это от родного отца? Мать говорила,

что он был замечательным певцом.

Третьяков. Подожди, ты говорил, что твой родной отец

певец, но вшивый.

Максим. Ну, говорил, чего не бывает! У вас тоже

голос есть, но вы же не Марио Ланца.

Бабник он был!

Третьяков. А ты что, не бабник?

Максим. Я нет, они сами пристают.

Третьяков. И сколько их приставало к тебе?

(Максим наклоняется к уху Третьякова

и шепчет. Тот округляет глаза.) Вот видишь, а

ты на отца сердишься. Согласись,

разве женщины, не приносят наслаждение?

Максим (резко). Я занят, мне некогда разглядывать женщин

Не обидитесь, если я скажу, то, что вам не

понравится?

Третьяков. Обижусь, если ты будешь врать мне, Максим.

Максим. Мы на «ты»?

Третьяков. Да. С сегодняшнего дня считай, что у тебя есть

и по будням с кем пообщаться.

Максим. Слушай, старик, можно я тебя обниму.

(Обнимают друг друга.) Давно я таких добрых

глаз не видел. Но ты, батя, чудак, чего

заплакал? Давай выпьем за встречу.

(Выпивают вместе водки.)

А теперь скажи, только правду:

что ты в ней нашел? Нет, она ничего, но…

Третьяков (строго). Что «но»?

Максим. А то, что она меня разочаровала. Вероника

Александровна хорошо отнеслась к

Константину: «баритон божьей милостью» –

говорила. Я был уверен, что он получит

первую премию или, по крайней мере, станет

одним из лауреатов. Я за него болел, как за

себя! Но когда пришлось выбирать: своя

ученица Карпова или какой­то Саудабаев из

Казахстана, выбрала Карпову.

Третьяков. (Резко встал, словно собираясь куда­то идти.)

Не может быть! Откуда ты знаешь об этом?

Максим. Мне разрешили тихо снимать заседание жюри.

В этот день обсуждали, кого пропустить на

третий тур. Это было не жюри, а Курская

битва. Рогова яростно отстаивала Константина

и свою ученицу Карпову. Ей уже удалось

отбиться, когда кто­то позвонил, и после этого

она на белое стала говорить черное.

В результате Константин Саудабаев на

третьем туре не появился. Она предала парня,

который был лучше всех на этом конкурсе.

Где-то вдалеке звучит ариозо Роберта из

оперы «Иоланта».

Высвечивается холл. Зритель видит на экране

телевизора Константина, исполняющего ариозо

Роберта «Кто может сравниться с Матильдой

моей». После окончания ариозо все, сидящие за обеденным столом, хлопают Константину.

Виктория (хлопает). Константин, спасибо. (Выключает

телевизор.) Среди итальянцев, которых я

знаю наперечет, таких голосов раз­два и

обчелся. Как жаль, что я не была членом жюри.

Я отдала бы вам мой голос, Константин.

Вероника Александровна, а что произошло,

что ваш гость не прошел на третий тур?

Рогова (принюхивается). Господи, кажется, мясо

подгорело. Простите!

(Бросается на кухню, Шура за ней).

Виктория. Узнаю, в России без мяса не могут.

Алекс. А в Италии без чего не могут?

Виктория. В Италии без спагетти и пиццы итальянцы

дня прожить не могут. Мой благоверный, как

Лучано Паваротти – глазами щеки видит.

Алекс. Он что и поет, как Паваротти?

Виктория. Как Паваротти поют только Боги. Мой муж –

классический эстрадный певец. Тенор. А

тенор – это не дар, это диагноз.

Алекс. Да, все женщины, кто живет с тенорами,

жалуются.

Виктория. Вы что, влюбились, Алекс?

Алекс. В кого?

Виктория. В меня, конечно! Вы, наверно, знаете, что я

развожусь, и поэтому все время меня

преследуете.

Алекс. Как?

Виктория. Вы словно принюхиваетесь ко мне! Кто вы по

профессии?

Алекс. Врач­психиатр.

Виктория. Я так и думала. Вы принюхиваетесь и ловите

меня на ошибках. Запомните, в ошибке

любой женщины есть вина мужчины. И потом,

Алекс, я вам не дам со мной поссорится.

Алекс. Почему?

Виктория. Потому что вы друг Константина.

Костя, что вы молчите все время? Почему вы

не выступили на третьем туре? Что произошло?

Константин. Спасибо вам, Виктория, за добрые слова.

Но с некоторых пор я ненавижу оперу. Я, как

и ваш муж, хочу на эстраду. Но для таких, как

я, в шоу­бизнесе выстроена плотина.

Виктория. Это абсурд. То, что вы говорите, это неправда.

С таким голосом можно пробиться всюду,