Субъективность и объективность историка с позиций феноменолого-герменевтического подхода в немецкой и французской исторической мысли (стр. 2 )

2.  континентальная, выросшая из немецкой метафизической традиции. Её можно назвать феноменолого-герменевтической философией. Для представителей этого направления вопрос об истине бессодержателен, а наука – скорее всего, отражение особенностей человеческого сознания (которое включает в себя широко применяемый в естествознании гипотетико-дедуктивный метод, аксиоматико-логический метод математических наук, морально-эстетические ценности человека) на том или ином этапе общественного развития, а не отражение предполагаемой реальности. Если представители функционалистских направлений искали объективные причины изменения общества вне субъекта исторического действия, то представители «герменевтической феноменологии, начиная с Хайдеггера, обратили внимание на объект-субъективистскую онтологию: по Хайдеггеру, мир для человека объективен настолько, насколько он его знает, а знание это закладывается в языке (средствах коммуникации). Субъект и объект рассматривались им в ходе исторического развития. Поэтому он предложил «герменевтическую феноменологию», в которой вопрос о смысле существования равносилен вопросу о смысле познанного. Понимание здесь выступает первоначальной формой человеческой жизни, а не только методической операцией[17].

В каждом направлении свой метод объективности и субъективности, поиска истины. Для первого направления характерен метод «объяснения», для второго – «понимания». Методология каждого направления построена на принципах картезианской и релятивистской наук (так мы назовём науку, принципы научности, сформированные в XX веке).

Классическая наука, которая ведёт свои традиции из философии Нового времени (И. Ньютон, Р. Декарт), стремилась к максимальной точности и объективности. Результаты научного познания (теории, понятия и др.) организованы таким образом, чтобы исключить все факторы субъективного характера. Одна из главных особенностей картезианской науки состоит в том, что она нацелена на отражение объективных сторон мира, то есть на получение таких знаний, содержание которых не зависит ни от человека, ни от человечества. Наука стремилась, прежде всего, построить объективную картину мира, отразить мир таким, какой он есть «сам по себе», независимо от человека.

Главным событием для науки в XX веке стало признание принципа опровержения научного знания: любое знание, любые теории могут быть поставлены под сомнение и опровергнуты. Стало общепризнанным постулатом, что в научном знании огромную роль играет субъект познания, так как принцип опровержения основан на том, что знания развиваются, вводя в теоретические конструкции новые условия. Открытие новых условий напрямую зависит от человеческой способности увидеть их, иначе говоря, актуализировать и заострить на них своё внимание. Но не стоит считать, что это нововведение XX века перечёркивает принципы классической науки. Релятивистская наука признаёт относительность знаний, так как в процессе познания мира, человек играет ключевую роль. Что вовсе не отменяет строение мира на основе идеальных математических моделей, а вводит в них «неизвестное, которое постоянно изменяется» – человеческий фактор.

В конце XX – XXI века можно было наблюдать кризисные ситуации, как в философии, так и в науке. Многие вопросы стали приобретать неоднозначный характер, а давать прямолинейные ответы на подобные вопросы стало сложно. На смену линейному мировоззрению пришло мировоззрение матричное. Это связано с возможностью субъекта познания моделировать различные пути решения одной задачи и менять условия задачи, но также как и ранее это возможно в рамках опыта субъекта.

Р. Козеллеком было отмечено, что уже такое событие как Великая Французская Революция, перечеркнуло представления о линейном развитии Человечества. «С момента упадка религиозной точки зрения на мир современным человеком руководит философия истории, приобретая в своей прогрессисткой и марксистской формулировке настолько сильную политическую актуальность, что она в наши дни стала первостепенной» [18]. Таким образом, можно говорить о процессе познания как о непрерывном и усложняющемся развитии, финал которого непредсказуем. Можно лишь намечать ожидаемый горизонт, который находится в постоянном движении. Направление движения выбирает сам человек, совокупность людей, исходя из объективных структур, которые ограничивают возможности человека. Как заметил Козеллек: «Осознание времени и будущего, которое рождалось из смелой комбинации человеческой воли и пророчества (смесь рационального прогнозирования будущего и ожидания чуда, характерное для XVIII века) перешло в философию прогресса»[19].

Прогнозу присуща статическая временная структура, оперирующая натуральными величинами, потенциальная повторяемость которых образует цикличности в процессе развития структуры. «Такого рода прогноз подразумевает диагноз, который переносит прошлое в будущее»[20]. Пространство действия и ожидаемое будущее в некоторой степени ограничивается опытом. В этом отношении прошлое только узнаваемо, так как оно содержит элемент опыта настоящего и ожидаемого. И наоборот, будущее не может быть неопределённым, так как оно будет реализовываться ограниченно в рамках уже присутствующей структуры представлений. Поэтому существование остаётся связанной с временной структурой, которую можно понимать как статично, так и динамично.

Описанная Козеллеком на историческом примере картина даёт возможность понять, как велика роль субъекта в процессе познания. Если говорить условно, то можно представить, что состояние науки до начала XX века напоминает «пророчество», где исход определён изначально, а наука XX века – технический проект, в котором учитывается роль человека.

В ходе процесса исторического развития общество стало настолько развитой и сложной системой, что, несмотря на вероятностный характер прогнозирования, роль прогноза стала более востребованной. «Прогресс открывает теперь будущее, которое превосходит охваченное прогнозом, естественное пространство времени и опыта. Будущее, которое провоцирует динамику и геометрическую прогрессию на новые транс-естественные и долгосрочные прогнозы. Будущее этого прогресса характеризуется двумя моментами: с одной стороны, ускорением, при котором она подходит к нам, и с другой стороны, ее неизвестностью. Так как ускорившееся время, т. е. наша история, укорачивает пространство опыта, она лишает её постоянства и так вводит в игру снова и снова новые неизвестные элементы, что даже современность из-за сложности этих неизвестных лишается узнаваемого облика» [21].

Осмысливая эти тенденции, Р. Козеллек пишет: «Это произошло уже до Великой французской революции. Носителем современной философии истории стал эмансипирующийся от абсолютистского верноподданства и церковной опеки гражданин, «пророческий философ» (prophete philosophe), как он, однажды, удачно был назван в XVIII веке. Обусловленный христианской религией и теперь свободным взглядом на будущее, а также политическим расчётом, «пророческий философ» принимал своё посвящение» [22] Лессинг так изобразил этот тип нового человека: «Он часто делает очень правильные взгляды в будущее, но он также уподобляется мечтателю, так как не может только ожидать будущее. Он желает ускорить это будущее и желает, чтобы оно ускорилось им. Так же он хочет ускорить наступление ожиданий, которые намечает уже исходя из свершившихся ожиданий» [23]. Подобное стало приводить к тому, что утопия, задуманная мыслителем отчасти воплощалось в жизнь, но мечты не исчезли, а получили более утопичный характер, их реализации мыслитель ждёт уже в более короткий срок. Утопия никогда не реализуема в полной мере, так как она остается продуктом идеализации реальности. «Таким образом, набирающее скорость время не лишает современность возможности узнавать себя, как современность, и убегать от себя в будущее, в которой неузнаваемая бывшая современность должна настигаться историко-философски. Другими словами, ускорение времени, прежде эсхатологическая категория, в XVIII веке превращается в мирское планирование, еще прежде, чем «техника» полностью открыла адекватное этому процессу пространство опыта. Только в течение ускорения возникает задержка, которая помогает ускорять историческое время во взаимодействии революции и реакции. То, что противопоставляется революции, как несвойственное и противоположное, будет стимулирующим средством революции. Реакция (которая в XVIII веке использовалась ещё, как механистическая категория) становится функцией движения, которое она стремится задержать. Понятие «революция», введённое в историю из естественнонаучного астрономического обихода, приобретает универсальное значение. Она, кажется, освобождает желанное для себя абсолютно уклоняющееся будущее, но постоянно убегающее будущее освобождается от соответствующего ей современного опыта, в то время как революция постоянно отталкивает от себя реакцию и стремится её уничтожить по мере того, как реакция воспроизводит революцию. Так как современная революция остается всегда раздражаемой в себе противоположностью, реакцией. Это взаимодействие революции и реакции, которое должно привести к конечному (завершённому) логическому состоянию, нужно понимать как будущее без будущего, так как воспроизводство снова и снова, необходимая отмена противоположности фиксируют плохую бесконечность. Фиксация систем, движущихся к своему логически завершённому состоянию, оказывается предлогом для исторического процесса, который, находясь в движении, уклоняется от познания со стороны участников. Поэтому «исторический прогноз становится необходимостью, которая конституирует рациональные прогнозы политиков и ставит под сомнение любой исторический философский проект» [24]. В качестве исторического примера выше сказанного можно привести такой эпизод: признав необходимость гражданского общества, Наполеон поставил под сомнение легитимность наследственной передачи власти. Таким актом, он сам себе перекрыл возможность передать свою власть сыну-наследнику.

Таким образом, в современной философии и науке происходит усиление роли прогноза, понимаемого как краткосрочный прогноз, не претендующий на предсказание будущего во всех деталях. В этом случае, как отмечал Карл Поппер, речь идёт о технологической методологии нацеленной «на открытие законов, говорящих о границах, в которых мы могли бы конструировать социальные институты или какие-то другие единообразия» [25]. Это позволяет вводить в оборот таких терминов, как моделирование и экстраполирование: линейное, динамичное, экспоненциальное и матричное экстраполирование. Прогнозирование усложняющегося мира расширяет границы междисциплинарных исследований.