Субъективность и объективность историка с позиций феноменолого-герменевтического подхода в немецкой и французской исторической мысли (стр. 6 )

«Каждая история, которую мы анализируем – это действительно прошедшее, логично сложившееся событие» [62]. … «Однако, прошедшее событие логически неизбежно забегает вперед» [63], в будущее, иначе каждая история бессмысленна в своём собственном свершении, если она не имеет взаимосвязи с настоящим и будущим. Итак, «настоящее истории, проявляется в своей истине только в том случае, если история уже миновала». Иначе говоря, истина истории – это всегда свершившаяся истина. В антропологическом смысле речь идёт о перенесении первоначального опыта всех участников во вторичный – науку, которая должна анализировать сначала первоначальный опыт и его источники, чтобы затем вывести из этого третий объект – опыт, проекцию, а именно модели, которые должны делать комплексные структуры прошедшей истории узнаваемыми. Также такой метод лежит ещё в процессе поиска смысла в будущем, который ищут, например – и совершенно напрасно – «в причинности, которая должна объяснять, почему исторический процесс пошёл так, а не иначе»[64].

«Исторический факт, по сути, не сводим к порядку: случай – основа истории» [65]. Если придерживаться естественнонаучной причинно-следственной модели, случайность действительно предстаёт как сущность всей истории. Во временном аспекте категория случая полностью принадлежит настоящему. Её нельзя ни вывести из горизонта ожиданий – разве что как внезапное его нарушение, – ни постигнуть как следствие прошлых причин: тогда это уже не была бы случайность.

Концепция исторического времени дополняет эволюционно-системный подход возможностью исключить модернизацию прошлого с одной стороны и связать изучение прошлого с современностью. Историк по сути нацелен на исследование тех проблем, которые волнуют общество сегодня.

выделяет в данном случае два уровня, по которым можно судить о качестве проделанной историком работы. «Первый из… уровней исследования предполагает реконструкцию изучаемых явлений прошлого путем вхождения исследователя в знаковую ситуацию изучаемой эпохи, т. е. благодаря восстановлению свойственного этой эпохе понятийно-категориального аппарата (в зарубежной историографии этот процесс обозначается как понимание). Второй связан с выявлением исторической роли изучаемых феноменов, их места в системе других явлений с учётом исторической перспективы, неизвестной современникам, но определяющей их оценку с точки зрения последующей истории. Оценка осуществляется с помощью высказываний, в которых используются категории и понятия науки, современной авторам исторических исследований …». [66]

Системный подход, применяемый в данном случае, невозможен без наличия теоретической и мировоззренческой позиции. Последняя обусловлена философскими воззрениями историка, даже в том случае, когда он открещивается от каких-либо философских учений, как основы своих подходов. Это определяется тем, что не может быть субъекта без мировоззрения. Рассуждение с этих позиций дано в работе французского историка Анри Марру, изданной в 1954 году («Об историческом познании»): «…Теория, т. е. позиция, сознательная или несознательная, которую историк занимает в отношении прошлого, – выбор и поворот темы, постановка вопросов, используемые понятия и особенно типы связей, системы интерпретации, относительная ценность, признаваемая за каждой из них. Именно личная философия историка диктует ему выбор системы мышления, в соответствии с которой он будет воссоздавать и, как он полагает, объяснять прошлое. Богатство, сложность природы антропологических фактов и вследствие этого исторической реальности делает последнюю […] практически неисчерпаемой для усилий, направленных на открытие и понимание. Будучи неисчерпаемой, историческая реальность заодно и двусмысленна: в ней всегда столько разных аспектов, столько действующих сил, пересекающихся и накладывающихся друг на друга в одной точке прошлого, что мысль историка всегда найдет в ней для себя тот специфический элемент, который в соответствии с его теорией окажется решающим и выступит в качестве системы интеллигибельности – в качестве объяснения. Историк выбирает то, что ему надо: данные для его доказательства найдутся, и их можно приспособить к любой системе, он всегда находит то, что ищет [67]…»

Однако, если буквально придерживаться этих положений, легко оказаться в плену у релятивистках концепций исторического познания. В работе П. Рикёра «Время и рассказ» [68] предлагается иначе взглянуть на проблему исторического описания, и вопрос об объективности в истории. Рикер противопоставил чисто синхронической логике неподвижного времени, холодной временности структурных анализов, единосущность любого рассказа с его временной, диахронической логикой. Он показал, в чём заключается преимущество повествовательных структур, создающее условия для изучения общества в режиме историчности, при условии не смешивать в онтологическом плане речь исторического порядка и речь рассказа, основанного на вымысле. В данном случае субъективность – необходимый проводник, чтобы достигать объективности. Достижение исторической объективности невозможно без соотнесения с субъективностью историка. Понимание в историческом познании в этом случае зависит не от субъекта, который произвольно толкует происходившее, но от включения в процесс формирования самого знания субъекта. Для того чтобы разобраться в формировании этого подхода необходимо обратиться к истории философии XX века, отразившую исторический опыт своего времени.

Распространены два прямо противоположных заблуждения. Одно состоит в том, что история вообще не рассматривается как наука. Она будто бы представляет собой нечто среднее между искусством и наукой. Поэтому в историческом сочинении главное – это литературная форма изложения материала, образный язык, но бессмысленно требовать от такого сочинения точности и адекватности понимания прошлого, согласованности историков в их интерпретации источников, т. е. всего того, что называется в науке объективностью. Другое заблуждение заключается в том, что историю рассматривают как науку, близкую к точному знанию, и сравнивают например с физикой.

История не может соответствовать идеалу математического или естественнонаучного знания. У истории – другой объект изучения. Человек и человеческое общество не знают такой повторяемости, которая позволяет говорить о возможности точного прогноза. Человек – существо, наделённое воображением, то есть обладающее свободой выбора. Поэтому нельзя точно предсказать его поведение. Можно лишь установить границы его воображения, установить возможные направления общественного развития в тех или иных условиях. Границы, в которых возможны альтернативы, устанавливаются исходя из опыта приобретённого человечеством к тому моменту, когда за работу берётся историк. Историк исходит из потребностей общества, в котором он сам живёт: он применяет теоретические представления об обществе и человеке своего времени к прошлому для того, чтобы решать современные ему проблемы. Он не может вывести эти теории из прошлого: историк берёт их из современной ему системы представлений об обществе. Они то и могут быть проверены на практике.

Историк – такой же человек, как и те, кого он изучает. Историк не может не быть субъективным. Потому он никогда не приблизится к той степени объективности знания, которая присуща математике или физике. Но субъективность субъективности рознь. Проверить историка можно эпистемологически. Выдающийся французский философ П. Рикёр писал по этому поводу: «Объективность должна браться здесь в строго эпистемологическом смысле: объективно то, что разработано, приведено в порядок и методически осмыслено мышлением, то, что, в конечном счёте, оно делает понятным. Это истинно для физических и биологических наук, это истинно также и для истории. Следовательно, мы ждём от истории, что она найдёт доступ к прошлому человеческих обществ, обладающему таким достоинством объективности. Это не означает, что её объективность та же, что у физики или биологии: существует столько уровней объективности, сколько существует методических подходов. Стало быть, мы ожидаем, что история прибавит новую область к меняющей свои границы империи объективности» [69].

Проверка историка на «хорошую» субъективность осуществляется по принципу соответствия применяемых им приёмов и методов требованиям научной программы, в рамках которой он осуществляет исследование.

В любом случае историк должен помнить, что его труд основан на двух принципах [70]. Первый принцип – «возвратное вопрошание». Историк не может поставить эксперимент с прошлым человечества. Он вынужден пользоваться следами, которые остались от прошлого. По этой причине история – дисциплина умозрительная. Поэтому в исторической дисциплине на первом месте стоит теория, а на втором месте – конкретные исследования. Связано это со спецификой исторического знания: историческую теорию можно разработать только на основе современного исторического опыта, здесь мы в состоянии наблюдать и проверять действенность теории. Данная теория приспосабливается затем для изучения прошлого в зависимости от того, какие следы оставила изучаемая историком эпоха и в зависимости от предмета изучения. Второй принцип – «единичное причиновменение». Этот принцип основан на утверждении, что история как наука имеет смысл только в том случае, если позволяет создавать цельное, связное представление о прошлом. Только в таком виде она может исполнять свою дидактическую и социальную функции как способ рационализации исторической памяти.

Создать цельный рассказ можно только при наличии единого сюжета. Эта черта сближает историю и литературу. В зависимости от выбора сюжета (жанра) историк будет излагать историю определённым образом, отражая при этом интересы определённой социальной группы. Принимая этот факт в расчёт можно чётко определять направленность исторического сочинения, его обусловленность историческим контекстом, что позволяет говорить о вариативности исторического познания в определённых границах, называемых в историографии историографическими школами. Следовательно, ни один историк не может быть свободен от мироощущения своего времени. Подсознательно или осознанно он ориентируется на достижения своего времени как в сфере теоретического, так и сфере практического опыта, не забывая при этом об опасности модернизации прошлого, которая подстерегает историка на каждом шагу. Избежать этой опасности помогает только жёсткое соблюдение правил предписанных теоретической моделью исследования. Таким образом, историк проверяется на возможность искажения исторических фактов в первую очередь с точки зрения соблюдения им правил познания и методов исследования, присущих современным ему уровнем развития философии, родственных исторической науке гуманитарных и социальных дисциплин, принадлежностью к той или иной группе интересов в обществе. Следовательно, прежде чем заниматься историей, желательно иметь представление о теориях, объясняющих современное общество, иметь представление о направленности его развития, иметь представление о развитии современного философского и научного знания.