Субъективность и объективность историка с позиций феноменолого-герменевтического подхода в немецкой и французской исторической мысли (стр. 5 )

Шок будущего – это феномен времени, продукт сильно ускоряющегося темпа перемен в обществе. Он возникает в результате наложения новой культуры на старую. Это шок культуры в собственном обществе. Но его воздействие гораздо хуже [45]. «Шок культуры», он считает преодолимым, тем, что можно назвать ментальной памятью, т. е тем, что может связывать человека с отдалённой от него культурной средой, к которой он ещё продолжает себя причислять. Для «шока будущего» свойственно исчезновение абсолютно всей культурной памяти, формирование новой памяти, а следственно исчезновение культурной среды, формирование новой.

Даже там, где современность сохраняет традиционные достижения технического характера, они уничтожаются в результате шока, который испытывает все унаследованное от прошлого. Точно так же, как категория нового явилась результатом исторического процесса, приведшего сначала к распаду специфической традиции, а потом и любой другой; так и современность не является аберрацией, которую можно было бы выправить, вернувшись к почве, которая уже не существует и не должна существовать. В этом, как это ни парадоксально, основа современности, придающая ей нормативный характер. И в эстетике нельзя отрицать наличия инвариантов, впрочем, не имеющих особого значения ввиду выработанности их ресурса [46].

«Опыт» и «ожидание» постоянно подвержены сдвигам и изменениям во времени. Напряжение между ними «провоцирует» различные варианты новых решений и действий, создавая и оформляя рамки исторического времени. По мнению Козеллека, это наглядно видно на примере прогноза. Вероятностное содержание прогноза основывает не то, что кто-то чего-то ожидает. Ожидать можно совершенно невероятного. В то же время вероятностное воссоздание вариантов будущего, которые могли бы иметь место, есть единственное средство, позволяющее вскрывать причины и устанавливать их иерархию в истории. Воображение, к которому здесь настойчиво взывают, не является чистой фантазией. Да, ирреальные конструкции, которые оно создает, – это, конечно, вымысел, но они не имеют ничего общего с бредом или сном. Они укоренены в реальном и вписываются в воссоздаваемые историком факты. Вероятность предсказанного будущего выводится из предпосылок прошедшего, обогащенного опытом. Прогноз содержит в себе этот опыт, «пространство» которого формирует определенный «горизонт ожиданий» [47]. Согласно высказыванию Р. Козеллека: «Опыт освобождает прогноз и управляет им» [48].

Тоффлер вновь поднимает проблему «осевого» или «седлового времени». Вслед за Кеннетом  Тоффлер пишет, что «наше столетие представляет собой Великую Осевую Линию, бегущую из центра истории человечества» [49]. Человечество за последние 50 лет пережило больше событий, чем за всю историю своего существования. Это поразительное заявление можно проиллюстрировать разными способами. Например, было замечено, что если последние 50 000 лет существования человека разделить на отрезки жизни приблизительно в 62 года каждый, то окажется около 800 таких отрезков жизни. Из этих 800 полных 650 прошли в пещерах. Только за последние 70 таких отрезков жизни стало возможным эффективно передавать информацию от одного поколения к другому благодаря письменности. Только в последние шесть отрезков жизни массы людей увидели печатное слово. Только за последние четыре стало возможным измерить время с любой степенью точности. Только в последние два кто-то где-то использовал электрический двигатель. И подавляющее большинство всех материальных благ, которыми мы пользуемся в повседневной жизни в настоящее время, были придуманы в течение настоящего, 800-го отрезка жизни. Это 800-й отрезок жизни ознаменовал резкий разрыв со всем прошлым опытом человечества, потому что в течение этого отрезка отношение человека к ресурсам радикально изменилось. Это наиболее заметно в области экономического развития. За период одного такого отрезка времени сельское хозяйство, основа цивилизации, утратило свою доминирующую роль во многих странах [50].

Понятно, что эпохальные перевороты происходили и в течение других отрезков жизни. Войны, эпидемии чумы, землетрясения и голод сотрясали общественный порядок и раньше. Но эти потрясения и перевороты происходили в границах одного или нескольких близлежащих обществ. Сменялись поколения, даже столетия, прежде чем их влияние распространялось за пределы этих границ. В наш отрезок времени границы сметены. Сегодня сеть социальных связей сплетена так тесно, что последствия современных событий немедленно распространяются по всему миру [51]. Такого рода система находится в процессе постоянного развития, которое происходит в геометрической прогрессии. А чем сложнее система, тем её сложнее прогнозировать, так как велико поле возможных «горизонтов ожидания». Действительно, «не только современные события немедленно распространяются, теперь мы ощущаем влияние всех прошлых событий по-новому, ибо прошлое возвращается к нам с новой силой. Мы оказались в ситуации, которую можно назвать скачком времени» [52].

Что бы ни случилось в прошлом – это реально влияет на людей сегодня. Можно сказать, что вся наша история догоняет нас, и именно это различие, как ни парадоксально, подчеркивает наш разрыв с прошлым. Сегодня диапазон перемен фундаментально иной. Во времени и пространстве перемены имеют такую силу и область воздействия в этот 800-й отрезок времени, какого не имели никогда [53].

Истории происходят потому, что заложенные в них потенции происходят взаимосвязано с их предпосылками. Этот избыток возможностей должен обрабатываться, чтобы суметь осуществиться «в каком-то времени» [54]. Поэтому должны происходить ситуации, благодаря которым осуществляется аккумулирование определённых потенций, которые могут реализоваться в определённом времени и пространстве. В этом горизонте могут происходить кризисы, конфликты и переломы [55]. Но качественное отличие между этим и всеми предыдущими отрезками времени легко упустить из виду: ибо человечество не только увеличило диапазон и силу перемен, но радикально преобразовало их скорость. Наше время высвободило абсолютно новую социальную силу: поток перемен настолько ускорил свой ход, что он влияет на наше чувство времени, революционизирует темп повседневной жизни и сказывается на том, как мы «ощущаем» мир вокруг нас. Мы больше не воспринимаем жизнь так, как люди в прошлом. И это основное отличие, которое ставит истинно современного человека особняком. Ибо «в этом ускорении кроется непостоянство (временность), которое проникает и пропитывает наше сознание, радикально влияя на связь с другими людьми, с вещами, со всем миром идей, искусства и ценностей» [56].

Если ускорение – это новая социальная сила, то временность – её психологическая параллель, и без понимания её роли в поведении современного человека все наши теории личности, вся наша психология не будут отвечать современным требованиям. Психология без понятия временности не может учитывать именно те явления, которые особенно актуальны. Изменяя наше отношение к окружающим нас ресурсам, сильно расширяя диапазон перемен и, что наиболее важно, ускоряя их темп, мы безвозвратно порвали с прошлым. Мы отрезали себя от старых способов мышления, восприятия и адаптаций. Мы расчистили сцену совершенно новому обществу и теперь устремляемся к нему. Это наиболее трудная проблема 800-го отрезка жизни. «И это ставит вопрос о способности человека к адаптации: как ему будет житься в этом новом обществе? Может ли он приспособиться к его императивам? А если нет, может ли он изменить эти императивы?» [57]

Можно ли уловить ускорение перемен? Ведь нет абсолютного способа измерить перемены. В пугающей сложности Вселенной, даже в рамках любого данного общества практически бесконечное число потоков изменений происходит одновременно. Все «вещи» – от крошечного вируса до огромной галактики – в действительности вовсе не вещи, а процессы. Нет статической точки, нет нирваноподобной неизменности, относительно которой можно измерить преобразование. Изменение, таким образом, относительно.

Изменение также неравномерно. Если бы все процессы происходили с одной и той же скоростью или ускорялись или замедлялись в унисон, было бы невозможно наблюдать изменение. Однако будущее проникает в настоящее с разной скоростью. Таким образом, можно сравнивать скорость разных процессов по мере их развертывания. Мы знаем, например, что по сравнению с биологической эволюцией видов культурная и социальная эволюции происходят чрезвычайно быстро [58].

Критерий позволяющий сравнивать отличающиеся друг от друга процессы – время. Без времени изменение не имеет смысла. И без изменения время бы остановилось. Время можно представить как интервалы, в течение которых происходят события. Время – это единый эквивалент, который позволяет сравнивать скорости происшествия различных процессов.

Описанный Тофлером «шок будущего» может быть и позитивным. Он, взамен наших связанных с будущим ожиданий, при реинтерпретации прошлого может привести к актуализации забытых в прошлом способностей, упущенных возможностей, пресеченных попыток.

Смысловой потенциал, освобожденный от оболочки традиций, может содействовать реализации наших ожиданий, которые имеют свойство побуждать в истории мысль к беспрепятственной и неограниченной коммуникации. Но прошлое, настоящее и будущее должны быть взаимосвязаны воспоминаниями и ожиданиями. Именно с помощью этой игры ожидания и воспоминания утопия может включать свой потенциал в действенную историю [59]. Р. Козеллек считал, что проникнуть в суть истории можно только с помощью осознания «исторической темпоральности» [60]. Как утверждал М. Мерло-Понти, только после того как мы осуществим синтез времён, историческая темпоральность превращается не в объект нашего знания, а в измерение нашего бытия [61]. Главное действующим лицом истории становится время. Категории «событие», «структура», «процесс», «опыт» не являются простыми историческими категориями. Они становятся антропологическими параметрами времени. Антропологические параметры времени играют важную роль, как в понимании истории, так и в развитии остальных научных дисциплин. Этим объясняется тенденция к интеграции и междисциплинарности.