Западноевропейский консерватизм первой половины XIX в (стр. 10 )

Каждая нация есть «закрытое целое, замкнутый круг; общность крови объединяет всех ее членов; и точно так же, как они говорят на одном языке, они должны иметь одно сознание и держаться как один человек - таково основополагающее правило». Абсолютный долг нации - следить за теми, кто пытается отойти от единого ство­ла, чтобы сразу же вернуть их в сообщество; нация не имеет права увеличиваться за счет поглощения других народов (с этой точки зре­ния Геррес осуждает разделы Польши, австрийскую экспансию в Италию и т. п.). «Каждая этническая группа имеет право и обязана ревностно оберегать свое историческое наименование, с которым связаны все ее воспоминания о прошлом. Все легенды, передавае­мые еще с колыбели, равно как и все сбереженные строгими хрони­ками документы, все, что некогда вибрировало и пело в народной душе, факты и жесты, а значит привязанности и неприятие, - все за­фиксировано в этом имени. Одновременно все то, что составляет оригинальность данной группы, что является продуктом ее внутрен­него роста и развития - сборники ее законов, обряды и обычаи.., - все это требует уважения, и всякий, кто пытается посягать на это, больно ранит свой народ, который рано или поздно отвергнет и его самого, и его тиранию»447.

Из этого экзальтированного описания народной души и ее зна­чения в жизни общества и государства Геррес выводит три полити­ческих следствия. Во-первых, любое произвольное вмешательство в естественную эволюцию нации он считает предосудительным. Во-вторых, подобно другим консерваторам, он считает неприемлемой писаную конституцию и урегулирование отношений между государ­ствами на основе какого бы то ни было письменного документа. Конституция должна соответствовать традициям народной жизни. В-третьих, народ в его представлении - священное существо, чьи по­требности нуждаются в понимании и уважении; он обладает «права­ми» и ему должно быть позволено выражать свои чувства и чаяния в разного рода представительных органах. Геррес утверждает, что источник власти - «договор», выступающий в качестве понуждаю­щего момента как для государя, так и для его подданных. Свобода несовместима с деспотизмом, поэтому государь предстает для мыс­лителя как эманация народной воли. После того, как «народы допь­яна испили из волшебного кубка французской свободы», а государи «позволили себе увлечься наполеоновской тиранией», нужно, чтобы «свобода одних ограничивалась бы свободой других», и правление было основано на общем согласии, - позиция, более либеральная, чем у других романтиков.

Еще один важный момент политической концепции Герреса - его доктрина сословий (Stande), которая, по его мнению, в политиче­ском плане выражает естественную связь между государством и гражданским обществом. Но сословия эти следует понимать не в средневековом, а в современном духе. В соответствии с новыми тре­бованиями времени общество должно, по Герресу, состоять из трех классов или сословий: класс воспитывающий, класс военный и класс кормящий. Первый подразделяется на священнослужителей, ответ­ственных за духовное воспитание, и представителей светского про­свещения. Военный класс составлен из наследственного дворянства, историческая миссия которого - защита отечества, но в настоящее время дворяне должны оставить службу при дворе и вернуться в свои родовые поместья. Кормящее же сословие состоит из крестьян, ремесленников и коммерсантов. По сути, это воспроизведение тра­диционной средневековой социальной структуры: «каждое из этих сословий должно представлять собой замкнутое целое, как того тре­бует органическое устройство, но в то же время оно открыто для других членов общества, как то полагается любому элементу живой целостности. ...Сословия не должны вести изолированного сущест­вования; они похожи на различные органы человеческого тела, которые хотя и играют свою роль, но включены в неразрывную си­стему посредством нервов и артерий, приводящих их во взаимодей­ствие. Так и сословия должны быть связаны друг с другом - снару­жи арматурой государства, изнутри гармоничным согласием, рож­денным из мощного чувства единения»448.

Такое же смешение либеральной и консервативной тенденций мы обнаруживаем и в концепции реорганизации Германии. Геррес стоит за уважение региональной автономии, но при сохранении крепкого национального единства. Германия, по его мнению, долж­на стать не федерацией государств, но сильным федеративным госу­дарством, во главе которого должен стоять один император, кото­рый командовал бы всеми вооруженными силами, представлял Гер­манию на международной арене, следил за исполнением законов и сдерживал стремление к независимости со стороны отдельных пра­вителей, составляющих рядом с ним «совет»449.

Таким образом, Геррес попытался адаптировать основные поло­жения романтизма в отношении государства и нации к потребностям современного ему мира. Он стремился дистанцироваться от роман­тизма Адама Мюллера и Фридриха Шлегеля с его увлечением сред­невековой историей, чтобы создать инструмент, способный служить возрождению Германии. Для него важнее всего национальные инте­ресы, ради триумфа унитарных идей он делает ставку скорее на «народ», нежели на аристократию и высшие классы. Вследствие враждебного отношения к французской революции он негативно оценивал и идеи демократии, но, в равной степени, - и к авторитар­ным формам просвещенного деспотизма. При этом он выступал за идеалы свободы, адаптированной к традиционным формам нацио­нальной жизни, за величие нации, основанное на уважении к народ­ным чаяниям.

Позднее, разочаровавшись в итогах Венского конгресса и усиле­нием реакции в Пруссии, Геррес выступит с идеей демократизации двух высших сословий, за необходимость свободы мысли и призна­ние важности научных достижений. Однако в последних своих рабо­тах - «Германия и Революция» (1819) и «Европа и Революция» (1821) - Геррес перешел на сугубо религиозные позиции, чему спо­собствовало также сближение с Францем Баадером, католицизм которого был пронизан теософскими идеями Парацельса и Беме, а также мистикой Экхарта.

Гейдельбергская историческая школа оказала существенное влияние и на развитие такой важной для формирования консерва­тивной идеологии отрасли, как теория права. Под влиянием исто-рико-романтических идей создается так называемая Историческая школа права, представленная именами Савиньи, Нибура, Людена. Главную свою задачу Историческая школа права видела в доказа­тельстве того, что юридические институты не могут быть навяза­ны нации извне волей законодателя, они должны формироваться естественным путем, органично, как и другие формы культуры в рамках национального единства. Главной фигурой Исторической школы права был Фридрих Карл фон Савиньи (1779-1861), в сво­ей работе «О призвании нашего времени в отношении законода­тельства и науки о праве» (1814) выступивший против проникнове­ния в немецкое право чужеродных элементов, не связанных с тра­дициями немецкого народа. Право, с его точки зрения, подобно таким проявлениям человеческого духа, как язык и религия, явля­ется плодом исторического развития, и истоки его непостижимы. Право развивается вместе с народом и умирает вместе с ним, когда тот отрывается от своих глубинных истоков. И если народ собира­ется пересмотреть заново основы своего законодательства, это значит, что он утратил связь с предшествующими поколениями, т. е. начался его распад.

Савиньи большое внимание уделял развитию идеи неповтори­мой индивидуальности народа; воля национального сообщества для него священна, даже если она проявляется спонтанно, неосознанно. Подобно Берку и де Местру, подвергавшим яростной критике «писаные» конституции, Савиньи также утверждал, что в задачи юриста и законодателя входит не создание новых кодексов и зако­нов, но собирание элементов традиционной юриспруденции. Мы все, - говорил Савиньи, - зависим от нашего прошлого, мы можем заблу­ждаться относительно этой зависимости, но мы не можем избавить­ся от нее.

Романтизм в Германии был, таким образом, одной из форм кон­сервативного протеста против идеалов Просвещения, против либе­ральной и революционной идеологии. Специфика этого консерва­тивного движения - в его особой поэтико-литературной форме и в его связи - через эзотеризм и теософию - с различными религиоз­ными группировками, чье влияние было достаточно сильным в тот период. Широко используя последние достижения исторической мысли и литературно-художественного творчества, романтизм дал этому спонтанному движению политическую доктрину, благодаря чему немецкая мысль первой трети XIX столетия нашла свой ответ на вопросы, поставленные революционной эпохой.

Консервативный стиль политического мышления, изначально выступавший с критикой либерально ориентированного политиче­ского проекта, порожденного философской мыслью XVII—XVIII вв., выдвинул и разработал целый комплекс позитивных идей, призван­ных восполнить лакуны раннелиберальной мысли и успешно конку­рировавших с последней. Это, во-первых, идея прочной социальной связи, объединяющей все элементы и части общества. Ведь либера­лизм, положив в основу своего политического проекта автономное и независимое «Я», поставил перед политической мыслью проблему перехода от множественности «Я» к общественному единству. Как возможно жить сообща? Как воспрепятствовать распаду единого со­циального целого на несвязанные между собой атомы? Как устано­вить законы, коль скоро не существует никакого высшего источни­ка обоснования гражданского сосуществования? На эти и другие вопросы консервативная мысль отвечает возвращением к классиче­ской античной философии с ее верой в нерушимый «порядок мира», основанный на «естественном и необходимом порядке вещей». Человек по природе своей есть существо общественное, а зна­чит, столь же естественны и узы, связывающие его с согражданами, - будь то узы кровнородственные (семья как основание государства), или связанные с естественным разделением труда, или с какими-ли­бо историческими традициями. В любом случае приоритет отдается социальной целостности, и индивид всегда играет по отношению к ней второстепенную роль («Все единичное само по себе ограничено в своих возможностях, лишь мощь целого неизмерима», - писал Новалис в работе «Христианство или Европа»).

При этом социальная общность представляет собой не просто сумму индивидов или их свободных воль - она обладает самодоста­точным характером и мистической, непостижимой сущностью, ко­торая у разных мыслителей предстает то Богом дарованной «искрой», то «душой нации» и т. п. Однако - и в этом проявляется од­но из противоречий консервативной доктрины - при признании зна­чимости в политической области человеческой общности главная роль, тем не менее, отводится личности правителя, монарха. В боль­шинстве консервативных концепций XIX в. признается, что только разумно организованная монархия (в некоторых случаях - смягчен­ная либеральными мерами) способна привнести в общество надле­жащий порядок и противостоять тенденциям индивидуализации, губительным для любого общественного состояния. Во-вторых, именно консерватизм вводит в политическое мышление историче­ское измерение и историческое мироощущение. Он дает осмысле­ние исторического опыта, в котором прошлое должно по-новому высветить настоящее, а настоящее, в свою очередь, по-своему тол­кует и порой даже деформирует прошлое. Человек впервые начина­ет ощущать историю как общественное время, т. е. время, заключен­ное в рамками общественных институтов, в которых и через кото­рые протекают все события общества. Поэтому история не только выступает олицетворением прошлой политики, но и сама активно воздействует на политику. При этом - особенно благодаря старани­ям романтиков - история в консерватизме была историей движения и жизни. Прошлое представало как вечно живая личность, как дра­ма, стремящаяся восстановить образ каждой эпохи и каждого наро­да. В-третьих, консерватизм нес в себе принципиально иной тип ра­циональности, кардинально отличный от жесткой, «технической» и рассудочной рациональности века Просвещения. Разум, к которому апеллируют ранние консерваторы, - это прежде всего разум колле­ктивный, опирающийся на опыт, исторические и национальные тра­диции и обычаи («предрассудки»), на интуицию. Консерваторы в большинстве своем не отрицают значимости и силы индивидуально­го разума человека; но в то же время они ставят под вопрос идею во­площения разума в истории, в соответствие с которой каждое собы­тие в мире имеет свою причину, а история мыслится как линейный процесс, исключающий всякую тайну, всякую возможность проник­новения радикально нового. Консервативная критика историческо­го рационализма будет подхвачена многими мыслителями XX в. Так, Ханна Арендт скажет, что история отнюдь не является единым процессом, что вся она соткана из разрывов и «чудес»: «Самою стру­ктуру реальности составляют бесконечно невероятные явления... Только благодаря присутствию в любой реальности элемента «таинственного», события, о которых нам возвещают страх или на­дежда, всегда застают нас врасплох»450. Наконец, в-четвертых, важ­нейшим элементом консервативной доктрины был тезис о необхо­димости сохранения традиции, в качестве которой обычно выступала историческая память народа, нации, хранящая в себе как взлеты, так и поражения, представляющая собой мудрость предков. Отрицание или разрушение традиции может привести к ликвидации данной нации в качестве самостоятельной единицы человеческой циви­лизации.

Идеи социальности, традиции, историчности политического ми­ра и его многомерности существенным образом восполняли лакуны либеральной идеологии и обеспечивали жизненность консерватив­ных и традиционалистских идей. Более того, эти идеи в современ­ных условиях стали основой для активно разрабатываемого синкре­тического политического проекта, пытающегося объединить самые разные по своему духу политические течения - от либералов и соци­альных католиков до социалистов, т. е. всех тех, чьи усилия сосредо­точены на разумном сочетании традиции и современности.