Западноевропейский консерватизм первой половины XIX в (стр. 3 )

Мир политического в мировоззрении раннего консерватора по­добен миру живой природы: ни происхождения государства, ни раз­нообразия форм государственного правления, ни «единства национального духа» невозможно объяснить одними лишь «вторичными причинами» или действиями множества индивидуальных воль. «В каж­дом государстве, - говорит де Местр, - действует направляющий дух, который движет его и одушевляет подобно тому, как душа со­общает жизнь телу, и когда этот дух удаляется, наступает смерть»394. Именно этого и не замечают философы XVIII в. «В воззрениях на общество нас часто вводит в заблуждение один очень простой софизм. Поскольку мы осознаем, что такое свобода, мы забываем о зависимости. Сажая желудь, человек ведь осознает, что не он явля­ется создателем дуба, так почему же в социальной области человек возомнил себя подлинным творцом всего того, что вершится при его участии? Так и мастерок каменщика может считать себя архитекто­ром. Без сомнения, человек наделен разумом, он свободен, он вели­чественен, но он не творит общество, поскольку сам является лишь "орудием господним"»395.

Это означает, что в основании своего политического проекта консерватизм исходит из принципиально иных предпосылок, неже­ли либеральная политическая мысль. Отказываясь признать челове­ческий разум в качестве смыслообразующего ядра такого проекта, консерватизм одновременно отказывается и от свободы и свободно­го выбора как условия функционирования общества и создания им политических институтов, поскольку в либеральном политическом мышлении эти понятия теснейшим образом связаны.

Иными словами, основание консервативного проекта, - не сво­бодный и беспредпосылочный разум, но разум, обусловленный в своем развитии некоей внешней причиной. Глубочайшая движущая сила либеральных идей Просвещения, которые были «знамением возникновения современного мира», заключалась, по К. Манхейму, в том, что «эти идеи всегда обращались к свободной воле и пробуж­дали ощущение того, что они необусловлены, непредвзяты. Специ­фика же консервативного сознания состоит именно в том, что оно уничтожило остроту этого ощущения; выражая сущность консерва­тизма в одной формуле, можно сказать, что, сознательно противо­поставляя себя либеральной идее, оно патетически акцентировало именно обусловленность сознания». Не абстрактный человек, кото­рый силой своего разума и воли творит смысл, порождает социальный и политический мир, но человек уже погруженный в социальное бы­тие, живущий в нем и переживающий его - таков главный постулат консерватора. «Смысл и действительность, долженствование и бы­тие здесь не разделены... В подлинных законах государства чисто формальное долженствование либерализма обретает конкретное содержание. В объективации культуры, в искусстве и науке раскры­вается духовное начало, и идея ощутимо выражает себя во всей сво­ей полноте»396. Модели атомизированного общества, основанного на свободном и разумном выборе равных друг другу индивидов, консерватор противопоставляет общество уже изначально мыслимое как неразделимая целостность, чье происхождение окутано покро­вом тайны.

Совершенно очевидно, что познание такого общества и его по­литических институтов должно существенным образом отличаться от пути, предложенного Просвещением. К этой цели можно прийти лишь «необычными путями», - говорит де Местр. Разум не является единственным орудием познания социальной действительности. Политическая наука должна широко опираться на опыт, и в этом от­ношении она «ничем не отличается от любой экспериментальной науки, ей нельзя научиться a priori». «В государстве, - пишет Берк, - действуют множество темных и скрытых сил, и те из них, что на первый взгляд не заслуживают внимания, могут стать причиной будущего несчастья или, напротив, благополучия. Наука управления, предназначенная для достижения практических целей, требует от че­ловека опыта, для которого подчас мало целой жизни, и он должен с величайшей осторожностью приступать к работам по сносу общест­венного здания, которое в течение веков отвечало своему назначению, и с еще большей осторожностью - к возведению нового, особенно ко­гда перед нами нет модели, доказавшей свою полезность»397.

Человеческие законы и установления, сами факты эволюции че­ловеческого общества, считают консерваторы, кажутся подчас не­логичными, хаотичными и абсурдными. Но происходит это оттого, что мы не всегда способны постичь их «дух», т. е. то, что скрыто за внешней видимой стороной вещей и событий.

То, что открывает нам здесь ранний англо-французский консер­ватизм, существенно расширяет наши представления об эпистемо­логических основаниях политической науки вообще. В основе этой модели политического знания лежал естественно-научный тип ра­циональности, приравнивающий истину к всеобщей закономерности и отождествляющий понятие опыта с экспериментом, проводимым в рамках наук о природе. К совсем иному типу рациональности апел­лировали консервативные концепции Берка и де Местра, говорив­шие о другом опыте. Опыт для них - это как раз то, чем и должен быть опосредован беспредпосылочный абстрактный разум Просве­щения. В таком случае автономия разума как «высшего судилища всех прав и притязаний» уступает место его гетерономии, т. е. обу­словленности, подчиненности какому-то иному принципу, отлично­му от самого разума. «Склонность к пассивности, стало быть, к гетерономии разума, называется предрассудком», - писал Кант. «И са­мый большой предрассудок, - продолжал он, - состоит в том, что природу представляют себе не подчиненной тем правилам, которые рассудок посредством своего собственного неотъемлемого закона полагает в основу; это - суеверие. Освобождение от суеверия назы­вается просвещением».

И де Местр, и Шатобриан, и де Бональд ведут речь не столько о внерационалъных, сколько о предрациналъных {«пред-рассудоч­ных») формах познания общества. Кроме того, никто из француз­ских консерваторов не отрицал значимости разума в области позна­ния как социального, так и природного мира. Критике подвергалось лишь особое употребление рациональности как орудия переустрой­ства общества. Таким образом, думается, речь должна идти не столько об иррационализме консерватизма, сколько о построении в рамках этой идеологии специфической теории рациональности, от­личной от той, которая развивалась в раннелиберальных теориях. Не случайно Карл Шмитт, восторгаясь деместровской «редукцией государства к моменту чистого решения, не основанного на разуме и договоре и не оправданного в самом себе, на абсолютном решении, созданном из небытия», одновременно называл де Местра «воинст­вующим антиромантическим мыслителем»398. Что касается де Бо-нальда, то он полностью заимствует политико-философский дис­курс XVIII столетия, но придает ему иной, даже противоположный смысл. Как и философы Просвещения, он говорит о естественном происхождении государства и естественной конституции, чтобы тут же прибавить, что природа предполагает Бога подобно тому, как за­кон предполагает законодателя. И во имя божественного права отказывается от всего того, что философы XVIII в. провозглашали во имя естественного права.

Итак, автономии абстрактного разума Просвещения в консерва­тизме противостоит разум гетерономный, т. е. обусловленный опы­том и тесно связанный с предрассудками и суевериями. Эти ключе­вые слова Просвещения, имеющие в его рамках исключительно негативную окраску (поскольку, как мы видим, просвещение и есть освобождение от предрассудков и, в первую очередь, от предрассуд­ков прошлого), получают в творчестве консерваторов совсем иную окраску и иную ценность. И не просто иную, а - диаметрально про­тивоположную. Под предрассудком в консерватизме понимается не изжившее себя ложное сознание, но многовековая мудрость поколе­ний, идущая подчас вразрез с требованиями научной рационально­сти. В обществе далеко не все можно объяснить с позиций строгой науки, в нем действуют скрытые бессознательные механизмы, и по­литик в своей деятельности должен прислушиваться не только к голосу разума, но и уметь глубоко прочувствовать душу народа - та­ков смысл апологии предрассудков.

Апологию предрассудков, которые представляют собой своего рода коллективный общественный политический разум, скрытую мудрость, сохраняемую и передаваемую из поколения в поколение, мы находим уже у Э. Берка. Предрассудки помогают колеблющему­ся принять решение, делают человеческие добродетели привычкой, а не рядом не связанных между собой поступков. Главным «действующим лицом» здесь выступает время: нужно сохранять то, что уже имеется в наличии, постепенно, едва ощутимо адаптируя это к тому, что должно быть. Беспредпосылочный разум, диктующий свои нормы и ценности, должен быть заменен возвращением к тому, что составляет саму суть жизни человека во всем ее богатстве и много­образии. Тем самым Берк выступает с апологией разума коллектив­ного, вбирающего в себя мудрость всех предшествующих поколе­ний, кристаллизованного из сложившихся понятий о добре и зле, до­бродетели и бесчестии, из инстинктов и предрассудков. Предрассудки, с которыми так яростно борются революционеры, естественны в той мере, в какой они являются результатом исторического разви­тия, в них заключена вековая народная мудрость.

Так, защита дворянских привилегий и институтов - своего рода общественный инстинкт, который сама природа вложила в челове­ка, чтобы отвергнуть несправедливость и деспотизм. «Предрассудки полезны, в них сконцентрированы вечные истины и добро, они по­могают колеблющемуся принять решение, делают человеческие до­бродетели привычкой, а не рядом связанных между собой поступ­ков»399. Теория лишь тогда становится активной, превращается в действие, когда она становится «слепой», осаждается в умах людей в качестве прочных верований, устоявшихся привычек, наклонностей, переходя из плана разума в план воли.

Сходным образом рассуждает и Жозеф де Местр. Индивидуаль­ный абстрактный разум для него - это животное, вся сила которого направлена только на разрушение, доказательством чему служат действия французских революционеров. Этот разум способен лишь породить распри, тогда как человек нуждается не столько в проблемах, сколько в верованиях, предрассудках, т. е. утверждениях, принятых до всякого опыта как в делах религиозных, так и в политических. Подобная тактика совершенно неприемлема в области политики: конституция, государственное устройство — не механизм, который можно собрать из готовых элементов, соединив их искусственным образом. Составленная таким образом конституция - «не более чем бумажный листок». Подлинное же государственное устройство все­гда носит естественный характер, поскольку «ни одна нация не спо­собна сама установить себе правление; и лишь в том случае, когда то или иное право существует в ее конституции хотя бы в полузабытом или подавленном состоянии, несколько человек с помощью обстоя­тельств смогут устранить препятствия и заставить вновь признать права народа: человеческая власть не простирается далее этого»400. Соответственно политика - не продукт разума, она - скорее «разум­ная практика», основная задача которой «при заданных населении, нравах, религии, географическом положении, политических отно­шениях, богатствах, добрых и дурных свойствах какой-то опреде­ленной нации найти законы, ей подходящие»401. И основной урок французской революции, по де Местру, состоит не в том, что чело­век благодаря своему освобожденному разуму может произвести политический переворот, а в том, что переворот этот разрушает че­ловека.