Западноевропейский консерватизм первой половины XIX в (стр. 4 )

Полтора века спустя события во Франции вновь продемонстри­ровали, что не столько человек управляет Революцией, сколько Ре­волюция (т. е. события, практика) - человеком. Ни Робеспьер, ни Кола д'Эрбуа, ни Барер никогда не собирались устанавливать царст­во террора, но были вынуждены пойти на это, подобно сомнамбу­лам, неспособным к сопротивлению. В самом развитии событий есть нечто «пассивное и механическое» (т. е. не только не подвласт­ное разуму, но и активно ему противодействующее), что вовлекает в свой водоворот людей, считающих, что держат в своих руках нить развития исторического действа. Поэтому-то все революции всегда начинаются с самого мудрого, но всегда заканчиваются безумием; поэтому-то человек, стоящий у истоков революции, неизбежно пре­вращается в ее жертву; поэтому-то и усилия народов по установле­нию и возведению царства свободы неизменно оборачиваются но­выми оковами. Де Местру вторит и Ривароль: «Каковы бы ни были суждения или предрассудки, они хороши, поскольку они устойчивы. И именно поэтому нравы так хорошо дополняют законы. В конфли­кте идей, намерений и проектов, порожденных людьми, победа зо­вется не истиною, но устойчивостью. Таким образом, народы нуж­даются не столько в рассуждении, сколько в решении, не столько в доказательствах, сколько в авторитете. Гений в политике заключа­ется не в создании чего-то нового, но в умении сохранять старое, не в изменении, но в устойчивости...»402. Для Шатобриана подлинным, -«более благородным и достоверным», нежели Разум, - основанием развития общества и его политических институтов выступает рели­гиозная вера, которая, по его мнению, является не чем иным, как «одной из областей нравственной и политической философии». Именно религия «как противовес политике» долгое время могла удерживать европейские страны в равновесии403.

Таким образом, французская разновидность консерватизма, в отличие от английской, теснее связанной с просвещенческими, ли­беральными основами, отмечена большим провиденциализмом, бо­лее близким отношением с религиозными, теократическими прин­ципами.

Что же касается очень сильного и влиятельного в тот период не­мецкого консерватизма, то он был облачен в форму философского романтизма. Романтизм, нашедший свое воплощение в самых раз­ных областях человеческой культуры, чаще всего определяют как особое мировоззрение, основанное на отказе от ценностей буржуаз­ной цивилизации, как бунт против «духа капитализма», рожденного вместе с протестантской Реформацией и ставшего господствующим благодаря промышленной революции. Основанный на ностальгии по прошлому, в котором люди жили в гармонии с природой и сами­ми собой, романтизм был склонен к религиозности, мифотворчест­ву, символизму, воспеванию традиции, окруженной магической аурой, пессимистическому отношению к существующей реальности. И эти настроения, несомненно, были точкой соприкосновения для консерваторов и приверженцев романтического видения мира. Од­нако установить какое бы то ни было однозначное соответствие ме­жду романтизмом и консерватизмом нельзя.

Романтизм XIX в. был социально разнороден: наряду с аристо­кратическим романтизмом салонов существовал и так называемый «народный романтизм», и романтизм социалистического толка. Так, в Италии романтики придерживались скорее либеральных взглядов, в Англии приверженцы романтизма занимали разные политические позиции (Байрон, например, тяготел, скорее, к либерализму, тогда как Колридж был приверженцем традиции), во Франции это соотно­шение также было подвижным и динамичным. Но, пожалуй, нигде, кроме Германии, это движение не выходило далеко за пределы ис­кусства и не соединялось с обширным религиозно-философским течением, глубоко проникая в социально-политическую область. В философском отношении для романтизма главным можно счи­тать выросшую из мистики идею теснейшей связи индивида и мира. Институционально развитие немецкого романтизма связано с дея­тельностью так называемого Йенского кружка, объединившего Фридриха Шлегеля (1772-1829), его брата - Августа Вильгельма Шлегеля ((1767-1845), Фридриха Гарденберга (более известного под своим псевдонимом Новалис) (177-1801), Людвига Тика (1773-1853) и некоторых других. В мировоззрении этих мыслителей оказались актуализированы и переплетены пантеистические и мистические мотивы, идеи философии Мезера и Гердера.

Философский романтизм противопоставляет абстрактному ра­ционализму Просвещения образное видение мира, способное по­стичь чудесное, таинственное. Природа не может быть понята, если принять допущение о ее всеобщей правильности и единообразии. Она настолько разнообразна, что к ней не применимы всеобщие за­коны. «Кто верит в силу системы, тот изгнал из своего сердца лю­бовь к ближнему», - пишут и Л. Тик в своем сборнике философских этюдов «Сердечные излияния монаха - лю­бителя искусств» (1797). - Уж лучше нетерпимость чувства, чем не­терпимость рассудка; уж лучше суеверие, чем системоверие»404. Внимание философа должно быть сконцентрировано на особых, уникальных примерах, которые, однако, не способны просветить нас относительно других таких же уникальных отдельных примеров, если мы не будем воспринимать их в качестве символа, который может быть постигнут только воображением, в образах. Для этой философии «нет царства застывших и очерченных навсегда или хо­тя бы надолго отдельных явлений. ...Природа и жизнь суть... непре­рывное творчество, творя самих себя, они себя же самим себе от­крывают, они возвышаются в своем развитии со ступени на ступень, покамест не кончают миром культуры и человека»405.

Постижение жизни с ее тайным поступательным движением подвластно только мистическому чувству и вере, жизнь выразима, скорее, в поэзии и музыке, нежели в рациональных понятиях и кате­гориях. Поэтическая манера позволяет быть неопределенным и неточным, выражать свои намерения путем аллюзий и намеков. Немецкий романтизм, таким образом, противопоставляет рациона­лизму образное видение мира, способное постичь чудесное, таинст­венное, находящееся за границами компетенции Разума. Природа и общество не могут быть поняты, если принять допущение об их все­общей правильности и единообразии. Философ должен сконцентри­роваться на особых, уникальных примерах; чем больше пример или событие способны поразить наше воображение, тем больше они мо­гут рассказать нам о сущности вещей и процессов. Отсюда - культ великих событий, великих людей, великой нации, столь популярный в романтической мысли.

Эти настроения, характерные для романтизма в целом, будучи перенесенными в политическую плоскость, дают оригинальные ре­зультаты. Если природа не следует единообразному образцу, а со­ткана из разнообразия, то и общество не состоит из равных и едино­образных индивидов. Если художественный гений и талантливый политик в большей степени развили свою индивидуальность, то они способны изменить общество в соответствие со своей волей. Поли­тик способен на великие дела, которые сродни художественному творчеству. Абстрактному и сухому индивидуализму либерального проекта модерна, превращающему живую и чувствующую личность в плоского и бесчувственному индивида, романтики противопостав­ляют совсем иной тип индивидуализма. Индивид либерального про­екта теснейшим образом связан с естественно-правовой теорией, с понятием естественного состояния и естественного человека. Тео­ретическая значимость этого понятия для политической теории была обусловлена провозглашением радикальной автономии и свободы как сущностного и неотъемлемого измерения такого индивида. Но понимаемый подобным образом индивид остается в терминоло­гии Ж. де Местра лишь «общечеловеком», обитающим в «вообра­жаемых пространствах»406, т. е. предельно общим, но и предель­но бедным понятием, не имеющим никакого познавательного зна­чения.

На самом же деле человеческая природа сложна, как сложен мир, в котором живет этот человек. В человеке присутствуют са­мые противоречивые чувства, страсти, которые сопутствуют всем рационально осознаваемым интересам. Он подчиняется в большей степени страстям, нежели сознательной воле, направляемой расчет­ливым разумом. Поэтому ни человеческое поведение, ни межлично­стные и общественные связи невозможно объяснить исходя из не­скольких абстрактных максим.

Ранний консерватизм здесь выявил едва ли не главную болевую точку либеральной доктрины, еще не до конца осознаваемую сами­ми либералами: именно в силу своей абстрактности и схожести во всем с себе подобными абстрактный «общечеловек» либералов испытывает громадную трудность в сохранении и поддержании об­щественной связи. При ответе на вопрос о том, что заставляет инди­видов продолжать жить сообща после заключения общественного договора, либералы вынуждены признавать роль некой внешней (по отношению к индивидам и образуемому ими гражданскому обще­ству) инстанции, которая воплощается либо в абсолютной власти го­сударства-Левиафана, либо в моральном законе, либо в общей воле. Консерваторы прекрасно поняли эту проблему: индивиду, явля­ющемуся лишь плодом рассудочных построений философа, они про­тивопоставили индивида как живую, чувствующую, страдающую личность, погруженную в поток исторического опыта, часто еще до-рефлексивного. Главное здесь - богатство этого дотеоретического, неартикулированного опыта, воплощающегося в конкретных, ни чем не опосредованных связях между людьми, между человеком и вещью. Жизнь, полагали немецкие романтики, достигает своей наи­высшей значимости и напряженности только в индивидуальном су­ществовании; ценно только единичное, особенное, конкретное. Мир, понятый с позиций Просвещения, для них - мир завершенный, превратившийся в некое геометрическое построение, утратившее жизнь и душу. Он уже сложился раз и навсегда, в нем невозможно возникновение чего-либо нового, непредвиденного, история в нем остановилась, так и не начавшись. Подлинный же мир, - пишет Фридрих Шлегель в «Трансцендентальной философии», - это некая индивидуальность, он не завершен, он постоянно открыт для воз­никновения новых возможностей, и человек как живая и конкретная личность имеет призвание в этом мире — он способствует его раз­витию.

Развивая эти идеи, романтики, однако, не замечают, что исходят здесь из сущностной философской посылки современности, что жизненный путь человека не предопределен раз и навсегда, что, в отличие от традиционного общества, направлявшего жизнь челове­ка по изначально заданному его происхождением и положением пу­ти, современное общество открывает перед человеком целый веер возможностей. Впрочем, Новалис писал именно об этом: «Привле­кательность республиканского строя та, что все получает в нем большую свободу выражения; добродетель и порок, добрые нравы и беспорядочность, добродетель и глупость, талант и неспособность выступают гораздо резче, и в этом республика подобна тропическо­му климату, исключая лишь ровность его». Каждый человек заклю­чает в себе множество внутренних возможностей, в нем, как в гоф-мановском герое - волшебнике Проспере Альпанусе - просвечива­ет сразу несколько лиц, несколько образов, несколько судеб, и чело­век волен выбирать, какой из этих судеб ему следовать. Поэтому-то, - заключает Новалис, - «человек - это маленькое общество»407.