Западноевропейский консерватизм первой половины XIX в (стр. 1 )

ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКИЙ КОНСЕРВАТИЗМ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX в.

Развитие политической мысли в XVII-XVIII вв., тесно связанное с философией Просвещения, заложило принципы универсалисткой и рационалистической политической культуры, ставшей основани­ем для политического проекта современности. Однако именно уни­версализм и рационализм раннелиберальных философско-политических конструкций, обусловленных естественно-правовой теорией происхождения человеческого общества и его властных институтов, стали наиболее уязвимыми компонентами, парадоксальность кото­рых во многом была высвечена лишь событиями Великой француз­ской революции. Идеологическая реакция на либеральный и про­свещенческий проект общественного переустройства была далеко не единственным плодом революционных событий во Франции. «XVIII век - один из величайших примеров победы новой духовной силы на определенное время, когда уже с начала ее победного шест­вия эта духовная сила сопровождается противодействующей тенден­цией, которая ее позже и сменяет, - пишет в этой связи Фридрих Мейнеке. - Век Просвещения и рационализма никогда не был вре­менем господства только этих течений, но уже с самого начала содержал в своем чреве зародыши того, что взошло в XIX веке как романтизм, иррационализм и историзм»383.

Просвещения дало, скорее, смутное предчувствие, нежели осоз­нанное понимание внутренней противоречивости раннелиберального индивидуализма: с одной стороны, признание им в качестве основы социального и политического мира отдельнного индивида; с дру­гой — фактическое отрицание в этом индивиде всех специфических, случайных, собственно человеческих черт, их снятие и растворение во всеобщем и неизменном, что объединяет всех конкретных инди­видов, - в Разуме.

Недвусмысленное стремление к преодолению жесткого механи­стического дуализма чувства и разума при однозначном приоритете последнего выказывают представители шотландского Просвеще­ния, которые пытаются понять человеческую природу в ее неразде­лимой целостности, открыть перед человеком новые жизненные ценности, связанные с его чувственной, аффективной жизнью.

Из Просвещения же возникают первые ростки исторического мыш­ления, подрывавшие основы естественно-правовой теории с ее ве­рой в неизменные и вневременные формы жизни. Благодаря идее совершенствования человеческого Разума в философии истории Вольтера и Монтескье было достигнуто единое понимание челове­ческой истории, провозглашена историчность Разума и рациональ­ность Истории.

Этот факт имел колоссальные последствия для политической мысли: были заронено первое сомнение в незыблемости форм соци­альной и политической жизни, поставлен вопрос об их изменчивости и о том, что есть смена политических форм - хаотическое смешение или некий процесс, за которым просматриваются контуры законо­мерности? Что является определяющим для чередования этих поли­тических форм - человек или какая-то внешняя по отношению к не­му сила, будь то божественное предопределение или неумолимый рок судьбы? «Исторический мир был вырван из относительного по­коя, в котором он пребывал до сих пор, и втянут в поток современ­ности», а история «оказалась мобилизованной и актуализированной в длительной перспективе»384.

С наибольшей глубиной и силой противостоящий просвещенче­скому универсализму историцизм проявился в мировоззрении не­мецких мыслителей конца XVIII столетия - Юстуса Мезера (1720-1794), Иоганна Готфрида Гердера (1744-1768), Иоганна Геор­га Гамана (1730-1788), Иоганна Вольфганга Гете (1749-1832). Под влиянием юмовского скептицизма, гениальных исторических дога­док Вольтера, Монтескье и Фергюсона, пантеистических и мистиче­ских идей немецкой духовной традиции (воздействие которых осо­бенно четко читается в творчестве Гамана и Гете) поставленная Просвещением великая задача осмысления единства человеческой культуры осталась невыполненной. В философско-исторических же концепциях немецких мыслителей конца XVIII в. история видится не просто как борьба разума и неразумия — в ней хорошее и дурное тес­но переплетены и являются взаимообусловленными, разум может быть использован злом в благих целях и наоборот.

Но самое главное, для решения просвещенческих задач следова­ло применить принцип развития, который только и приводит к поя­влению подлинного чувства единства и уникальности человеческой культуры, к осмыслению великих коллективных сил, духа народов и времени, включенных в единый всемирный процесс. Поэтому и ис­тория для Мезера, Гердера или Гете - не просто цепочка разрознен­ных событий, связанных между собой механистически понимаемыми причинно-следственными связями, но целостная картина живых, тесно сплетенных, порой противоречивых сил. Прогресс непреры­вен, но не однолинеен - этот вывод, сделанный немецким лингвис­том и историком культуры Иоганном Кристофом Аделунгом в его «Опыте истории культуры человеческого рода» (1782), также проч­но входит в арсенал немецкой философии истории.

Иначе, чем в Просвещении, определяется здесь и место индиви­да в общей структуре этой поистине космической истории. Индиви­ду-атому раннелиберальных теорий, сущностным измерением кото­рого выступал Разум, противостоит понимание индивида как единст­ва рациональных и иррациональных сил как подлинной основы для выработки человеком системы ценностей. Философия Просвеще­ния, по Гердеру, ведет к тому, что человек все более и более ощуща­ет себя пусть сложной, но рационально организованной «машиной». На самом же деле лозунгом философии должно стать латинское вы­ражение «Individuum est ineffabile» («индивид невыразим»). Не абст­рактный индивид, равный другому индивиду в своих общечеловече­ских правах, но индивид, включенный в единый мир природы и общества, в котором перемежаются свет и тьма, разум и неразумие; мир, в котором действуют не изолированные атомы, а реальные коллективные силы. «Если бы.., говоря о человеке, - писал Гердер, - я ограничился бы только индивидами и отрицал бы, что суще­ствует цепь взаимосвязи между всеми людьми и между людьми и целым, то я, в свою очередь, прошел бы мимо человека с его есте­ством и мимо истории человечества, которая одним из своих звень­ев уже касалась той или иной душевной силы человека. ...Только человечество и превращает каждого из нас в человека»385.

Весь этот комплекс идей сформировался под влиянием философии Просвещения, но при этом и как своеобразная оппозиция про­свещенческим принципам. В этом особом «стиле мышления» по-своему отразился опыт восприятия современности. То был прин­ципиально иной, нежели раннелиберальный, путь решения философско-исторических и политико-философских проблем, постав­ленных самой современностью. К. Манхейм справедливо отметил, что восходящие развитие буржуазии несло с собой особое - рацио­налистическое, «количественное» — видение мира, которое становится частью новой духовной позиции и нового переживания мира. Однако старые способы мировосприятия, связанные с осмыслением всего контекста конкретных отношений, в которых укоренен любой фрагмент знания, с восприятием мира в его живой целостности и не­посредственности, не исчезают полностью, поскольку абстрактное мировосприятие, характерное для ранней современности, не исчер­пывает всего знания об окружающей действительности. Эти формы просто временно вытесняются (для того, чтобы впоследствии быть востребованными и актуализированными): они продолжают суще­ствовать в тех социальных слоях, которые оказались вне рамок ка­питалистической рационализации, переходят из публичной сферы своего существования в частную (особенно это касается религиозно­го и мистического опыта).

Этот стиль мышления не был ни чистой негацией просвещенче­ских принципов, ни «антипринципами» (т. е. рационализм заменялся бы на иррационализм, эгалитаризм - на антиэгалитаризм и т. п.) - это была иная модель восприятия человеческого общества и места индивида в нем, человеческой природы и человеческой истории. Модель, порожденная современностью и возникшая в рамках фило­софии Нового времени как развитие и конкретизация просвещенче­ских идей, затем все далее и далее отделялась и отдалялась от данного политического проекта с тем, чтобы впоследствии оконча­тельно вступить с ним в решительную борьбу. Собственно, «реак­тивность» консервативной идеологии проявлялась в том, что свои основные ценностные установки и мировоззренческие доминанты она развивала в полемике со своим главным оппонентом - рациона­лизмом и универсализмом Просвещения.

В борьбе с Просвещением, отвергая и низвергая его догматы, консерватизм формировал собственную доктрину, собственные ми­ровоззренческие принципы и свой особый политический проект, способствуя тем самым формированию новой «эпистемы», позна­нию жизни в ее внутренней силе, в ее собственном бытии, законы которого не сводимы к логическим законам мышления386. Но важно отметить, что консерватизм конца XVIII - начала XIX в. можно по­нять только в контексте доминирующего интеллектуального клима­та. И актуализация этих идей, толчком к которой послужила Вели­кая французская революция, была не просто спасением и оживлени­ем вытесненных капитализмом социальных и интеллектуальных сил, но их сохранением на уровне рефлексии, рефлексивного осмыс­ления этих сил и их опорседования опытом современности, их вклю­чением в этот опыт в качестве известной оппозиции. Только консер­вативному стилю мышления оказалась по силам выработка концеп­туальных средств и методов познания социальной и политической действительности, которые были недоступны Просвещению.

Консервативный стиль мышления никогда не занимал господ­ствующего положения в западноевропейской политической культу­ре XIX в., но он не был и маргинальным явлением, оказывая весьма существенное влияние на корректировку и развитие либеральной политической мысли. Главные принципы, сформулированные на ру­беже XVIII—XIX вв. Берком и де Местром, — опора на историческую традицию и социальную целостность, органицистская теория обще­ства и государства, апелляция к коллективному разуму нации и ее жизненному опыту, - оставались незыблемыми, изменялась лишь их «теоретическая оболочка»: способ аргументации, сфера приложе­ния, те или иные акценты. М. Ремизов справедливо замечает, что консерватизм всякий раз появляется на политической арене, когда «консервировать» уже поздно, но самый этот факт является завяз­кой его политической драмы и интеллектуальной истории387.