Западноевропейский консерватизм первой половины XIX в (стр. 2 )

Собственно оформлению существующих политико-философ­ских предпосылок в идеологию консерватизма способствовали со­бытия Великой французской революции. Катаклизмы рубежа XVIII-XIX вв. пробили брешь в ткани исторической длительности, вызвали к жизни новые реалии и новые принципы. Вместе со свобо­дой рядовой гражданин обрел и состояние полной неопределенности и нестабильности. Общество, возникшее из недр Революции, было далеко от идеалов, рисуемых раннебуржуазными теоретиками. Известный исследователь политической истории Ж.-Ж. Шевалье од­ной из причин усиления консервативных настроений на заключи­тельных фазах революционного процесса называет «феномен гос­подина Журдена». Каждая революция, - говорит он, - имеет своих сторонников и своих противников. Но всегда наступает такой мо­мент, когда в дело вступают «безразличные». В начале крупных кризисов и потрясений их обычно никогда не принимают во внима­ние, но именно на завершающих этапах они начинают играть перво­степенную роль. Мирные обыватели, переносящие кризисы «подобно стаду, застигнутому грозой», уставшие от социальных потрясений и состояния неуверенности в завтрашнем дне, тяготеют к порядку, ищут успокоения в вере, системе кажущихся незыблемыми ценно­стей388. Именно поэтому на заключительных этапах революцион­ных потрясений доминирующее значение приобретают идеологии консервативного толка.

Итак, уже в первые десятилетия XIX в. формируется контрмо­дель общества, тесно взаимодействующая с либеральной доктриной. В отличие от трансформаций либеральной идеологии, связанных с критической переоценкой практических следствий просвещенче­ской естественно-правовой и договорной теории в их революцион­ной интерпретации консервативная мысль с самого начала была ориентирована на принципиально иные основания политической теории. Рационалистически ориентированной морали, связанной с взаимодействием частных эгоистических интересов, противопостав­ляется осуждение общественной иерархии, основанной на рыноч­ных критериях, и возврат к иерархиям традиционным. Вере в техни­ческий прогресс, в возможности массового производства, рациона­лизации технического труда противопоставляется прославление уходящих в прошлое ремесел, воспевание величия и доблестей прежних способов совместного труда. Феномену роста городов и из­менения самого характера сельского труда противопоставляется гармония с землей, утверждение о «земельных» корнях всякой циви­лизации. Убеждению в автономии индивида, смелому принятию кон­фликтного характера общественного развития со всеми его разло­мами и дифференциациями противостоит коллективистское виде­ние общества, осуждение любой сосредоточенности индивида на самом себе и своих личных интересах, поиски общей веры.

Это два разных видения общей судьбы человечества, две систе­мы социальных и политических ценностей, две формы социального поведения. И если у либерала не вызывали сомнения сами принци­пы, исходя из которых был совершен этот грандиозный переворот в общественном бытии и сознании западноевропейского человека, то для консерватора оказались неприемлемы как раз эти основы соци­ального и политического переустройства, обнажившиеся в ходе ре­волюционных преобразований. Рожденный революцией мир для консерватора - это мир человека, лишенного своей прочной укоре­ненности в общественном и природном целом, мир механизирован­ный и рационализированный, лишенный всех красок и соков жизни. И ответственность за такое отчуждение человека от собственных истоков, от естественного течения жизни лежит именно на просве­щенческих принципах, ставших подлинным руководством к дейст­вию для французских революционеров.

Одним из первых с обвинениями в адрес французских революци­онеров открыто выступил англичанин Эдмунд Берк (1729—1797). Будучи членом партии вигов, занимавшей достаточно либеральные позиции в борьбе против попыток реставрации единоличной власти короля Георга III, Берк прославился своими пламенными речами в защиту политических и гражданских прав американских колони­стов, борьбой против коррупции и деспотизма, яркими обличениями генерал-губернатора Индии Уоррена Гастингса. Правда, Берк был совершенно уверен в том, что свободы, которых требовали для себя американские поселенцы, эти «заморские англичане», были тради­ционными английскими свободами. Более того, он всегда считал не­приемлемой абстрактную теорию общества, основанного на поняти­ях природы и разума, на внеисторических представлениях о свободе и равенстве. Побывав в 1774 г. во Франции и познакомившись с тру­дами энциклопедистов и «экономистов», Берк был потрясен, узнав в октябре 1789 г. об угрозе жизни Марии-Антуанетте, которой он все­гда восхищался, и с горечью воскликнул: «Век рыцарства канул в прошлое, век софистов, экономистов и счетоводов последовал за ним, и слава Европы навсегда угасла!». Все негодование действиями французских революционеров Эдмунд Берк вложил в политический памфлет, известный в истории политической мысли под названием «Размышления о революции во Франции» (1790).

Берк, как и все ранние консерваторы, бросает Просвещению жесткий упрек - теория естественного права и общественного дого­вора для него всего лишь мнимое умозаключение, сознательно вы­даваемое за истинное. Софистичность политической теории Прос­вещения для консерваторов заключалась в ее абстрактности и априо­ризме. Корни ее - в неправильном понимании Разума как априорной сущности, данной вне и до всякого опыта. Заимствованное у Прос­вещения отношение к разуму исключительно как к орудию, лишенному всякой связи с природой, историей, традицией, — вот мина, способная взорвать все древние образцы, обычаи, хартии, на кото­рых зиждется общество. Понимаемый таким образом разум, - счи­тает Берк, - способен только разрушать, но не создавать. Не случай­на поэтому приверженность Просвещения принципу «чистой дос­ки», призывающему к разрушению всех прежних, считающихся отжившими устоев с тем, чтобы на расчищенном от старых предрас­судков и «хлама истории» месте создать новое общество, соответст­вующее требованиям Разума, общество, в котором будут править Свобода, Равенство и Братство. Для Берка этот принцип - подлин­ный вызов природе.

Чувства, страсти, желания господствуют в человеческой приро­де и всегда сопутствуют рационально организованным интересам, - уверен Берк. Именно им, а не воле, направляемой расчетливым ра­зумом, подчиняется человек в первую очередь. Его отношения с другими людьми всегда носят особый, сугубо индивидуальный хара­ктер, и результат их невозможно предвидеть заранее, а, тем более, сформулировать в нескольких абстрактных положениях. То же са­мое можно сказать и о «второй, гражданской, природе», которая накладывается на «первую» природу человека, образуя особую пси­хологическую комбинацию. «Человеческая природа сложна и запу­танна, - пишет Берк, - общественные интересы тоже сложны чрез­вычайно, и, значит, нет такого политического направления, нет такой власти, которая устраивала бы каждого. Когда я слышу о про­стоте плана, целью которого является новое политическое устрой­ство, я не могу отделаться от мысли, что его изобретатели не знают ремесла или пренебрегают долгом»389. Политик, законодатель в сво­ей деятельности постоянно сталкивается с «огромной и сложной массой человеческих страстей и интересов». Это - область разнооб­разного, запутанного, и невозможность охватить все это многообра­зие и многоголосие разумом есть следствие не слабости или недос­таточности разума, но природы вещей.

Антирационалистические мотивы берковской критики Прос­вещения и французской революции отчетливо слышны и в миро­воззрении Жозефа де Местра (1754-1821). Революционные собы­тия подтолкнули его к переходу на позиции абсолютизма, обосно­ванию которого посвящены его первые работы - «Исследование Суверенитета» (1894) и знаменитое «Рассуждение о Франции» (1796). Покинув революционную Францию, де Местр живет в Ло­занне, Венеции, а затем, в качестве посланника короля Сардинии - в Санкт-Петербурге (1802-1817), где выходят наиболее известные его книги: «Опыты о принципе порождения политических учреж­дений и других человеческих установлений» (1810), «О божествен­ной справедливости» (1815), «Санкт-Петербургские вечера» (1821).

«Разум, без сомнения, хорошее дело, — вторит Берку де Местр, - но ведь далеко не все на свете должно управляться разумом»390. Таким образом, ранние консерваторы заключают, что в человече­ском обществе разуму отведена определенная роль, но далеко не все в человеческих отношениях можно объяснить «метафизически», т. е. с помощью разума. Более того, приверженность Разуму ведет к деградации человеческой природы. «Безверие и, шире, рассудоч­ность и философствование, - пишет известный французский писа­тель-романтик Франсуа Рене Шатобриан в "Гении христианства" (1801), - привязывают к жизни, изнеживают, развращают души, ог­раничивают все страсти низменным личным интересом, презрен­ным человеческим "я" и исподволь подкапываются таким образом под истинные основания всякого общества; ибо то, что объединяет частные интересы, столь ничтожно, что никогда не уравновесит того, что их разделяет»391.

Постулат Просвещения об абсолютности и беспредпосылочности Разума опровергается консерватизмом двояко. С одной стороны, само общество обладает структурами, не пластичными и не прони­цаемыми для разума; с другой - утверждается положение, развенчи­вающее всесилие Разума. Реальность человеческого общества, по Берку, подобна плотной среде, искажающей, преломляющей и де­формирующей луч человеческого разума. Жозеф де Местр, чье творчество отмечено печатью глубокого провиденциализма, опира­ется на постулат апостола Павла о том, что «этот мир есть совокуп­ность невидимых вещей, явленных взору». Любая наука начинается не с ясных и отчетливых предпосылок-аксиом, из которых дедуци­руются все прочие истины, а с «тайны», с нечто, «шокирующего здравый смысл» своими противоречиями и приводящего в изумле­ние любого, кто осмелится задуматься об этих началах. Бесполезно спрашивать, что такое растение, дерево или материя - «истолкова­ние причин с помощью материи никогда не удовлетворит глубокий и основательный ум», потому что подлинные причины, управляю­щие миром, совсем иного - духовного - порядка. Человеческий же разум, довольствующийся видимостью и полагающий, что тем са­мым он способен открыть истину, бесплоден392. Схожим образом рассуждает и Рене Шатобриан. «Опрометчиво все время подвергать анализу ту часть собственного существа, что живет любовью, и вно­сить в страсти рассудочность. Такое любопытство постепенно дово­дит до сомнения в великодушии; оно притупляет чувствительность и, можно сказать, убивает душу; непосвященного, который пытался проникнуть в таинства древнего Египта, внезапно настигала смерть: тайны сердца столь же заповедны»393.