История селфи (стр. 10 )

Разумеется, они своеобразны, но они – те же мы. Осознающие свое предназначение, изображенные в домашней обстановке еще до своего смертного часа, эти люди с грустью смотрят нам в глаза. (На написанных в буддистском стиле портретах глаза изображены опущенными, смотрящими внутрь; на изображениях классического египетского стиля взгляд направлен за линию горизонта к вечности. Римляне смотрят на художника, а значит, и на нас).

Самыми покладистыми и доступными натурщиками для художника всегда были сами художники. Все, что вам необходимо, это зеркало. Наблюдать за эволюцией автопортретов Рембрандта на протяжении десятков лет очень занимательно. Первые из них изображают задиристого парнишку, носящего шляпу с перьями. Самоуверенный, амбициозный Рембрандт Харменс ванн Рейн, предостерегающий весь мир не становиться у него на пути. Но по мере того, как он становится старше, и мудрее, и печальнее, портреты выходят мрачными, больше в фаюмском стиле. До тех пор, пока величайший из портретистов увидит в зеркале не себя. Он увидит лицо смерти.

Прошлой ночью, в Галерее искусств Южной Австралии, я открыл ретроспективную выставку картин Роберта Ханнафорда, многие из которых портреты, включая одну работу с изображением вашего покорного слуги (см. выше). Она была написана с меня на ферме в то время, когда я боролся с раком – с болезнью, которая Роберту тоже была хорошо известна. Надо сказать, не самая жизнерадостная из картин. (Потому что Роберт никогда не стал бы вам льстить. Самым важным во всех портретах, написанных им с других или с самого себя, является их правдивость. В этом отношении он больше Гойя, чем художник, который стремится украсить то, что само по себе прекрасно).

Сам процесс позирования во время написания Робертом картины был очень занимательным. Поскольку большая часть работы является фотографической, он требует, чтобы вы сидели. И сидели. И сидели. Он размещает вас на небольших подмостках, которые сооружает (пишет картины он гораздо лучше, чем что-либо мастерит), закрепляет мольберт около вас, набрасывает на него холст, сбрасывает прочь обувь, отходит назад на пять ярдов, пристально смотрит на вас – и уходит целиком в свое творчество. Без преувеличений. Делает мазок кистью, только один, и отступает. Словно тореадор с привязанным быком или же па-де-де с неподвижным партнером. И так это продолжается несколько дней.

№ 000.

Филипп Адамс

История селфи: человечество богато портретами

На первых селфи были запечатлены не лица, а пальцы. Ладони, прижатые к стенам пещер. Тут было два варианта: просто отпечаток или трафарет. Или касаетесь камня рукой, вымазанной в краске, или набираете её полный рот и брызгаете по контуру ладони. «Это я». Ну или, по крайней мере, «я здесь был». Вот так искусство автопортрета начинается с палеолитических аплодисментов. Мужчины, женщины и дети записывались на древнейший конкурс портретов.

Созданные, как минимум, сорок тысяч лет назад, такие отпечатки находят повсюду — от пещеры Альтаира в Испании до плато Кимберли в Западной Австралии. Через несколько тысяч лет интеллигенция перешла на буквы. И уже с помощью алфавита, заявляя о своём существовании, люди терзали плоть коринфских колонн в Афинах и Италии или лотосовидных — в Карнаке. Как-то раз в маленьком греческом храме на скалистом обрыве я обнаружил уродующие его инициалы Байрона. Уж он-то мог бы быть и поумнее.

Лица появляются позже. Не считая погребальных масок фараонов, знаменитейшая из которых принадлежала Тутанхамону, вероятно, самые первые известные портреты конкретных людей нашли в Фаюме, в дельте Нила. У меня есть шесть портретов из нескольких сотен сохранившихся, и качество их варьируется от карикатурных загогулин до прекрасно выполненных реалистичных изображений людей, которые жили и умерли две тысячи лет назад. Фактически, это были фото на паспорт для загробной жизни, так как их писали, чтобы положить в гроб. Вдали от дома римляне переняли египетские традиции погребения. В то время как лица на египетских саркофагах редко являлись портретами усопших (просто изображения собирательного образа египтянина, сделанные как под копирку), в фаюмских портретах появилась индивидуальность. Фаюмцы были похожи на нас. Как лица прохожих на улице.

Они подчёркнуто индивидуальны, но они — это мы. Знающие для чего они сделаны и выставленные напоказ до туманного, но неотвратимого дня смерти, изображённые печально смотрят нам в глаза (в буддистской традиции глаза опущены, смотрят внутрь, на классических египетских изображениях взгляд устремлён за горизонт и в вечность, римляне же смотрят на художника, а значит на нас).

Художники всегда были для себя самыми доступными и покладистыми моделями. Всё, что нужно, — это зеркало. Завораживает многолетняя эволюция селфи Рембрандта. Она начинается с напыщенного юнца с пером на шляпе. Высокомерный и амбиционный Рембрандт Харменс ванн Рейн предупреждает весь мир, что лучше бы не вставать на его пути. Но чем старше, мудрее и печальнее он становится, тем больше мрачнеют его автопортреты, больше напоминают фаюмские. И так до тех пор, пока величайший из художников уже не смотрит на себя в зеркало. Он смотрит в лицо смерти.

Вчера вечером я открыл ретроспективную выставку работ Роберта Ханнафорда в Национальной галерее Южной Австралии. Многие из них представляют собой портреты, в том числе ваш покорный слуга (сверху). Этот портрет был написан на ферме, когда я боролся с раком, болезнью, о которой Роберт тоже знает не понаслышке. Так что картина не самая радостная (не то чтобы Роберта вообще можно было назвать льстецом; десятки его портретов себя и других, прежде всего, честны, и этим он больше похож на Гойю, чем на любителя золотить золото).

Однако забавно вспомнить, как Роберт меня рисовал. Многие рисуют по фотографии, но он требовал, чтобы я сидел. И сидел. И сидел. Он посадил мне на небольшом помосте, который построил сам (и художник из него лучше, чем плотник), поставил рядом свой мольберт, натянул холст, скинул туфли, отошёл подальше, внимательно на меня посмотрел и… ринулся в атаку. В прямом смысле. Сделал один мазок и отступил. Как тореадор перед связанным быком или танцор балета с неподвижным партнёром. И так целыми днями.

№ 000.

История «селфи».

Человечество богато портретами.

Мнение Филиппа Адамса.

Первыми селфи являются изображения не лиц, а пальцев. То были отпечатки рук на стенах пещер. В наскальной живописи существовало два основных метода: простая печать и трафаретная. Свежеокрашенную ладонь прислоняли к скале или забрызгивали изо рта, наполненного красителем, пространство вокруг ладони, будто посылая приветствие: «Это я» или, в крайнем случае, «Я здесь был». Таким образом, автопортрет берет начало с ладоней каменного века, как бы аплодирующих самим себе. Мужчины, женщины и дети самостоятельно вносят себя в списки самых древних участников конкурса Арчибальда.

Примерно 40000 лет назад такие отпечатки находят на протяженности от пещеры Альтамира в Испании до Кимберли в Западной Австралии. Тысячелетия спустя, когда человечество стало использовать буквы, приверженцы письменности прямо-таки испещряют надписями коринфские колонны в Афинах, архитектурные памятники Италии или увенчанные лотосами колонны Карнака. Как-то раз я заметил инициалы Байрона, уродующие облик небольшого храма на греческом мысе. Ему следовало быть более мудрым.

Изображение лиц появилось позже. Оставив в стороне погребальные маски фараонов, наиболее известной среди которых является маска Тутанхамона, вероятно, первые известные портреты определенных людей были найдены в Фаюме, в дельте Нила.

У меня есть шесть из нескольких сотен масок, диапазон качества которых колеблется от загогулины местного Леюнига до умелого, живого изображения людей, которые жили и умерли 2000 лет назад. По сути, являясь фотографией на паспорт для загробной жизни, они были написаны для наложения на лицо мумии и помещались вместе с ней в саркофаг.

Римляне, долгое время находившиеся вне дома, переняли египетские погребальные традиции. В то время как лица на египетских саркофагах редко были портретами жителей – просто конвейерным изображением «египтянина», нежели самим «египтянином» - фаюмцы применили индивидуальный подход. И они выглядят как мы. Такие же лица мы наблюдаем на улице.

Они подчеркнуто индивидуальны, но они - это мы. Эти изображения, будто бы осознавая свое предназначение, располагаются в доме вплоть до дня смерти их первообраза; лица с портретов всматриваются в наши глаза с грустью (в буддистском искусстве взоры потуплены, устремляясь в свой внутренний мир; в классическом египетском искусстве взгляд уходит за горизонт в вечность. Римляне же смотрят на художника, а, следовательно, на нас).

Наиболее терпеливыми и доступными моделями для художников всегда были они сами. Все, что тебе нужно, это зеркало. Увлекательно наблюдать за эволюцией автопортретов Рембрандта на протяжении десятилетий. Они начинаются с изображения дерзкого юнца, носящего перья на шляпе. Высокомерный, честолюбивый Рембрандт Харменс ван Рейн предупреждает с портрета весь мир, что лучше не стоять у него на пути.

Но по мере того как он становился старше, мудрее и печальнее портреты получались мрачнее, более схожими с фаюмскими. К этой поре величайший художник смотрит не на себя в зеркало. Он заглядывает в лицо смерти.

Вчера вечером в Художественной галерее в Южной Австралии я открыл ретроспективную выставку полотен Роберта Ханнафорда, большинство из которых – портреты, в том числе, вашего покорного слуги. Он был написан на ферме, когда я был болен раком – недугом, с которым Роберт также знаком не понаслышке. Таким образом, это не самый радужный образ. (Не сказать, чтобы Роберт когда-нибудь был льстецом. Множество портретов других людей и его собственные, в первую очередь и прежде всего, правдивы. В этом смысле он больше Гойя, чем декоратор.)

При этом удостоиться чести быть написанным Робертом изумительно. В то время как большинство пишет портреты с фотографий, он требует, чтобы вы позировали. И позировали. И позировали. Он помещает вас на маленький помост, что сам соорудил (живописец из него куда лучший, чем плотник), устанавливает мольберт около вас, расстилает защитную простыню, сбрасывают туфли, отходит назад где-то на 5 метров, смотрит на вас пристально – и атакует. В прямом смысле. Он делает мазок, только один, и отступает. Словно тореадор с привязанным быком или будто танцовщик, исполняющий па-де-де с неподвижным партнером. И это длится днями.