История селфи (стр. 6 )

№ 000.

Колонка Филлипа Адамса

Откуда пошли селфи

(Портреты были, есть и будут)

Первые селфи были изображениями вовсе не лиц, а пальцев ‒ следами рук на стенах пещер. Оставляли их двумя способами: оттиском или окраской по контуру, то есть красящее вещество либо наносили на саму ладонь, либо, прижав её к скале чистой, разбрызгивали поверх. «Я есть», ‒ гласит это послание. Или по крайней мере «Я был». Так с самого палеолита и начинается история автопортретов: аплодирующие сами себе мужские, женские и детские ладошки и от премии Арчибальда[7] бы не отказались.

Эти наскальные отпечатки давностью более 40 тысяч лет обнаруживали повсюду, от пещеры Альтамира в Испании до пещер Кимберли в Западной Австралии. Шли тысячелетия, и желавшие оставить память о себе, обретя письменность, уже ею стали пятнать изящные колонны, будь то коринфские в Афинах и Италии или увенчанные цветком лотоса в Карнаке. На одном мысе в Греции я видел храм, на котором позорный след оставил сам Байрон.[8] Мог бы и постыдиться.

Потом на изображениях стали появляться лица. Если не считать погребальные маски фараонов, известнейшая из которых принадлежит Тутанхамону, самые ранние портреты конкретных людей были обнаружены в Фаюмском оазисе в дельте Нила. В моей коллекции[9] хранятся шесть из нескольких сотен дошедших до нас. Среди этих написанных около 2000 лет назад портретов есть как примитивные, подобные рисуночкам Люнига[10], так и преисполненные мастерства и реалистичности. Они служили паспортным фото для загробной жизни и помещались прямо в саркофаг. В таком виде римские колонисты переняли погребальные традиции египтян. Но маски египетских мумий редко отражали подлинную внешность умерших – лишь общие национальные черты, в фаюмских же изображениях сохранена индивидуальность людей. Они совсем как мы, будто наши современники. Уникальные, но так на нас похожие. Их взгляд, обращённый к нам, печален: погребальные портреты писались ещё при жизни и хранились дома до того скорбного дня, когда понадобятся. В буддийской живописи взгляд изображаемого обращён вниз и вглубь себя, в классической египетской – вдаль, в вечность, римляне же смотрят на художника, а значит и на зрителя.

Во все времена для портретистов не было моделей доступнее и послушнее, чем они сами. Нужно только зеркало. Крайне увлекательно прослеживать многолетнюю эволюцию селфи Рембрандта. На первых Рембрандт Харменс ван Рейн – дерзкий самодовольный юнец в шляпе с перьями, у которого явно не стоит стоять на пути. Но с возрастом он становится всё мудрее и печальнее, а портреты всё более мрачными и похожими на фаюмские. И вот он уже не смотрит на себя в зеркале, а заглядывает в лицо смерти.

Вчера вечером я открывал выставку картин Роберта Ханнафорда в Художественной галерее Южной Австралии. Среди его работ много портретов, в том числе и мой[11]. Он был написан на ферме в разгар моей борьбы с раком – болезнью, которая и самому Роберту знакома не понаслышке. Так что зрелище невесёлое, тем более что Роберт не склонен к лести, и всех людей, включая себя, на портретах он изображает предельно правдиво. Не приукрашивает лучшее, а скорее выпячивает некрасивое, как Гойя.

Но всё же позировать Роберту было интересно. Многие художники работают по фотографиям, а его модели вынуждены сидеть. Долго. Очень долго. Он сооружает для них небольшой постамент (а плотник он совсем не такой хороший, как художник), ставит рядом мольберт, на него холст, сбрасывает туфли, отходит метра на четыре назад, сверлит свой объект взглядом и атакует. Именно так. Выпад кистью, единственный мазок – и назад. Будто тореадор бросается на обездвиженного быка или танцор к замершей партнёрше. И так много дней подряд.

№ 000.

История селфи

Человечество богато на лица

Мнение: Филлип Адамс

На первых селфи были не лица, а пальцы. Отпечатки рук на стенах пещер. Два основных способа: рисунок или простой отпечаток. Вы размазывали краску или же прикладывали ладонь к камню, оставляя на нем цветные следы. «Я существую». Или, по крайней мере: «Я существовал». Таким образом, традиция автопортрета начинается с ладошек, аплодировавших самим себе еще во времена палеолита. Мужчины, женщины и дети, вписывавшие свои имена в самые древние летописи.

Подобные отпечатки рук, оставленные как минимум сорок тысяч лет назад, были обнаружены по всему миру: от Альтамирской пещеры в Испании до Кимберли в Западной Австралии. Тысячелетия спустя, когда грамотные люди перешли на буквы, эти алфавитные эгоисты надругались над Коринфскими колоннами в Афинах и Италии, не обошли стороной и лотосообразные колонны Карнака. Однажды я нашел инициалы Байрона, подпортившие маленькую церквушку на мысе в Греции. Ему следовало бы хорошо перед этим подумать.

Лица же пришли позже. Не беря в расчет погребальные маски фараонов, самая известная из которых принадлежала Тутанхамону, первыми мы можем считать портреты, найденные в Файюме, в дельте Нила. У меня есть шесть таких из нескольких сотен, сохранившихся до наших дней. Эти портреты варьируются от незатейливых шаржиков местных карикатуристов и до искусных и красочных изображений людей, живших и умерших две тысячи лет назад. Будучи чем-то вроде фото на паспорт для загробной жизни, они помещались в гроб при захоронении. Находясь далеко от родины, римляне позаимствовали египетские традиции погребения. В то время как лица на египетских саркофагах редко были изображениями непосредственно умерших – скорее просто обобщенным изображением среднего египтянина – люди из Файюма привнесли в портреты индивидуальность. И они почти как мы. Лица, которые мы видим на улицах.

Они определенно самобытны, но это мы. Эти люди смотрят нам в глаза с грустью, зная об особом назначении портрета, стоящего дома до дня (ик)С – дня Смерти (в буддистском искусстве взгляд обращен внутрь; в классическом египетском – направлен в сторону горизонта, в вечность; римляне смотрят на художника, и, соответственно, на смотрящего).

Самыми доступными и услужливыми моделями всегда были сами художники. Все, что нужно – это зеркало. Наблюдать за развитием «селфи» Рембрандта в течение десятилетий очень захватывающе. Все начинается с дерзкого паренька с перьями в шляпе. Высокомерный, честолюбивый Рембрандт Харменс ван Рейн как бы говорит миру, чтобы тот убирался с дороги. Но по мере взросления он становится все мудрее и все печальнее, портреты – все мрачнее, все больше похожи на фаюмские. Здесь один из величайших художников уже не смотрит в зеркало. Он смотрит в лицо смерти.

Прошлым вечером, в Галерее искусств Южной Австралии, прошла устроенная мной ретроспективная выставка картин Роберта Хэннафорда, многие из которых являются портретами, в том числе и вашего покорного слуги (см. выше). Этот портрет был нарисован на ферме, когда я сражался с раком – болезнью, с которой Роберт также был хорошо знаком. И поэтому это не самое жизнерадостное из его полотен (не то что бы Роберт хоть когда-то был лжецом: десятки его портретов, самого себя и других людей, прежде всего, правдивы – в этом смысле он больше похож на Гойю, чем на мастера-позолотчика).

И все же работа в качестве его натурщика очень занимательна. Тогда как многие работают по фотографиям, Роберту нужна живая натура. Которая сидит. И сидит. И еще раз сидит. Стул он ставит на небольшую платформу, которую сам же и мастерит (к слову, рисовать у него получается гораздо лучше), водружает свой мольберт за тобой, примеряет холст, сбрасывает ботинки, отходит на пять ярдов, внимательно тебя разглядывает – и набрасывается на работу. В прямом смысле. Он наносит мазок, всего один, и отступает. Как тореадор с привязанным быком или танцор с замершим партнером. И так продолжается изо дня в день.

Оффлайн.

№ 000.

История селфи.

Человечество богато портретами.

Первые селфи не имели лица, только пальцы. На стенах пещеры оставляли отпечатки рук. Два основных подхода: простой отпечаток, подобный трафарету, когда вы прижимаете смазанные краской ладони к скале или распыляете пигмент вокруг ладони. «Это я» или по крайней мере «здесь был я». Таким образом автопортрет начался с древней ладони, прославляющей себя. Мужчины, женщины, дети первооткрывающие премию Арчибальда.

Созданные по крайней мере 40 000 лет назад, такие отпечатки были найдены в пещере Альтамира в Испании и Кимберли в Западной Австралии. Тысячелетия спустя, овладевшие грамотой перешли на надписи, разрывая плоть коринфским колоннам в Афинах или Италии. Я когда-то нашел инициалы Байрона, порча небольшой храм на греческом мысу. Он знал, что делает.

Лица пришли позже. Оставив в стороне погребальные маски фараонов и наиболее известную Тутанхамона, возможно, ставшими первыми портретами известных людей были найдены на Файюме, в дельте Нила. У меня есть 6 из нескольких сотен, сохранившие яркие образы людей, которые жили и умерли 2000 лет назад. Эффектные портреты для загробной жизни, они были написаны для вложения в гроб. Римляне переняли египетские погребальные традиции, но в то время, как лица на египетских саркофагах редко имели портретное сходство – просто сборные образы египтян, натуралистичный файюмский портрет добавил личный контакт.

Они такие же как и мы, те же лица, что мы видим на улице, все они решительно индивидуальны. Осознавая предназначение этих портретов, все они смотрят с грустью в наши глаза. (В буддийском искусстве глаза опущены, глядят внутрь себя, в классическом египетском искусстве взгляд уходит за горизонт вечности, римляне же смотрят анна художника и, таким образом, на нас).

Самой доступной моделью художника всегда были сами художники. Всё, что им для этого было нужно – это зеркало. Интересно посмотреть на эволюцию портретов Рембрандта на протяжении нескольких десятилетий. Они начинаются с образа дерзкого юнца, носящего перья в своей шляпе. Высокомерный и честолюбивый Рембрандт Харменс ван Рейн предупреждал, что у него свой путь. Но чем он становится старше и мудрее, тем портреты становятся печальнее и мрачнее более Файюм. Величайший из художников уже не просто смотрит на себя в зеркало. Он смотрит в лицо смерти.

Вчера вечером в художественной галерее Южной Австралии, я открыл ретроспективную выставку картин Роберта Ханнафорда, многие из которых являются портретами, в том числе и один вашего покорного слуги. Он был написан на ферме, когда я болел раком, что Роберт тоже узнал хорошо. Так что это не самое веселое из изображений. (Роберт никогда не был одним из ваших льстецов. Десятки его портретов, других с себя, всегда, прежде всего, правдивы. В этом ему был ближе Гой, нежели позолоченные лилии).