История селфи (стр. 8 )

Лица на египетских саркофагах редко были именно портретами умерших – лишь обобщенными изображениями египтянина, но никак не этого конкретного египтянина; файюмцы же придавали изображениям индивидуальность. Поэтому они так похожи на нас. Это лица, которые мы видим ежедневно на улице. Они подчеркнуто индивидуальны, но они такие же, как и мы. Осознавая свое предназначение и будучи выставленными на показ в доме, пока не пришло время Ч – день и час смерти, эти люди с грустью изучают наши глаза. (В буддистских изображениях глаза опущены и взгляд обращен вовнутрь; в классическом египетском изобразительном искусстве взгляд устремлен за горизонт, к вечности. Римляне же смотрят на художника и, следовательно, на нас.)

Самыми услужливыми и наиболее доступными натурщиками для художников всегда были сами художники. Все, что тебе нужно, – лишь зеркало. Это увлекательно – смотреть, как меняются за несколько десятков лет автопортреты Рембрандта. Галерею автопортретов открывает самонадеянный юноша в шляпе с перьями. Вот высокомерный, честолюбивый Рембрандт Харменс ван Рейн, заявляющий миру о том, чтобы никто не смел стоять у него на пути. Но чем старше, чем мудрее и печальнее он становится, тем более безрадостными, более “файюмскими”, становятся и его портреты. До тех пор, пока этот величайший из художников увидит в зеркале не себя, но узрит лицо смерти.

Вчера в Картинной галерее в штате Южная Австралия я открыл ретроспективную выставку полотен Роберта Ханнафорда, многие из которых – это портреты, в том числе портрет вашего покорного слуги. Он был написан на ферме, когда я имел дело с раком – болезнью, с которой Роберт также был хорошо знаком. Вот почему это не самое радостное изображение. (Не сказал бы, что Роберт когда-нибудь мог вам льстить. Многочисленные портреты, его самого или же кого другого, прежде всего правдивы. В этом смысле в нем больше Гойи, чем какого-нибудь золотаря.)

И все же опыт натурщика для Роберта оказался весьма забавным. Многие работают с фотографиями, но Роберт требует, чтобы ты сидел. Чтобы ты сидел, и сидел смирно. Он прислоняет твое существо к небольшому возвышению, которую он мастерит собственноручно (художник из него куда лучше, чем плотник), ставит рядом с тобой свой мольберт, натягивает холст, скидывает туфли, отходит метров на пять, смотрит на тебя сосредоточенно и – в бой! В буквальном смысле. Удар кистью, всего один, затем отступление. Как тореадор с быком на привязи, как танцор с неподвижным партнером. И все это имеет место на протяжении нескольких дней.

1 Премия Арчибальда – наиболее значимая среди художников Австралии премия за выдающиеся работы в жанре портрета

№ 000.

История селфи

У человечества много портретов

МНЕНИЕ ФИЛИППА АДАМСА

На первых селфи можно было увидеть не лица, а отпечатки пальцев. Ладоней, прислонённых к стенам пещер. Существует два типа отпечатков: простые отпечатки и оставленные трафаретным способом. Нужно было либо прижать ладонь в краске к стене, либо обрызгать краской, выдуваемой изо рта, стену вокруг кисти. "Я здесь" или, по крайней мере, "Я здесь был". Так, первыми автопортретами были палеолитические отпечатки рук, приветствующие друг друга. Мужчины, женщины и дети, ставшие самыми древними номинантами премии Арчибальда.

Этим отпечаткам по меньшей мере 40000 лет, и их находят везде от Альтамиры в Испании до Кимберли в западной Австралии. Тысячелетиями позже устная речь превратилась в письменность. Нарциссы стали украшать кружевом букв коринфские колонны в Афинах и Италии, лотосовидные колонны в Карнаке. Как-то раз я наткнулся на инициалы Байрона на стенах маленького греческого храма. Ему следовало быть осмотрительней.

И только позже появились лица. Если не считать погребальные маски фараонов, известнейшая из которых ‑ маска Тутанхамона, вероятно, самыми ранними изображениями отдельных личностей были фаюмские портреты из дельты Нила. Из сотен сохранившихся, у меня есть шесть портретов, все они разного качества: от каракуль местного творца до мастерски выполненных людьми, которые жили 2000 лет назад, ярких работ. По существу, это фотографии на паспорт в загробную жизнь, созданные, чтобы декорировать гроб. Римляне во время путешествия вдали от дома переняли египетскую погребальную традицию. При этом портреты на египетских саркофагах изредка были портретами погребённых в них, они представляли общее видение египтянина, а не конкретного египтянина. Фаюмские портреты были более уникальны. Лица на них, как и наши. Такие лица можно встретить на улице.

Они подчёркнуто индивидуальны, но они похожи на нас. Портретируемый знал о цели портрета, человек смотрел с выставленной до дня смерти картины грустными глазами. (В буддистском искусстве глаза потуплены, взгляд направлен внутрь, в египетском ‑ за горизонт, к вечности, в римском ‑ на художника, а значит и на нас).

Самой отзывчивой и доступной моделью любого художника во все времена был он сам. Всё, что нужно ‑ зеркало. Увлекательно смотреть, как менялись селфи Рембрандта на протяжении лет. На первых из автопортретов он изображает себя дерзким юношей с перьями на шляпе. Высокомерный и амбициозный Рембрандт Харменс ван Рейн предупреждает о том, чтобы все убирались с е6о пути. Но художник стареет, и его портреты становятся всё более мрачными и грустными, похожими на фаюмские. Этот величайший из художников больше не смотрит в зеркало. Он смотрит в лицо смерти.

Вчера я открыл ретроспективную выставку работ Роберта Ханнфорда в Художественной Галерее Южной Австралии. Многие из его картин – портреты, включая тот, что изображает вашего покорного слугу (выше). Он был сделан на ферме, в то время я боролся с раком – заболевание, с которым и Роберт был знаком слишком хорошо. Так что это не самое жизнерадостное изображение. (Роберт никогда не был льстецом. Множество его портретов, и себя, и других людей, в первую очередь, правдивы. Это делает его более схожим с Гойей, чем с человеком, любящим всё приукрасить).

И всё же забавно было прожить моменты, когда Роберт писал меня. Пусть многие и работают по фотографиям, он требует, чтобы ты сидел перед ним. И сидел. И сидел. Он устраивает тебя на небольшую сцену, созданную им самим (из него куда более хороший живописец, чем плотник), устанавливает свой мольберт позади тебя, натягивает холст, сбрасывает свою обувь, отходит назад на пять ярдов, пристально вглядывается в тебя – и заряд. Буквально. Он делает один мазок, всего один, и отступает. Как будто Роберт ‑ тореадор с привязанным быком, или будто он выполняет па-де-де с неподвижным партнёром. И так продолжается целыми днями.

№ 000.

История селфи

У человечества множество портретов

МНЕНИЕ: ФИЛЛИП АДАМС

Первые селфи запечатлели вовсе не лица, а пальцы. Это были ладони, прижатые к стенам пещеры. Существовало лишь два фундаментальных подхода: простой оттиск или трафарет. Либо ладонь окуналась в краску и прижималась к камню, либо вокруг нее брызгали большим количеством красящего вещества. «Я есть». Или уж, по крайней мере: «Я был». Так история автопортретов начинается с отпечатков ладоней времен палеолита, рукоплещущих самим себе. Мужчины, женщины и дети оказались в списках древнейших претендентов на Арчибальда[12].

Датируемые как минимум 40 тыс. годами ранее, подобные отпечатки рук обнаружены повсюду – от пещеры Альтамира в Испании до Кимберли в Западной Австралии. Тысячелетия спустя образованный класс перешел на буквы, и эгоистичные грамотеи стали терзать поверхность колонн с коринфским ордером в Афинах и Италии и колонн с капителью в виде лотоса в Карнаке. Однажды я обнаружил инициалы Байрона, уродующие небольшой храм одного греческого мыса. Уж его-то как угораздило.

Лица появились позднее. Если не принимать во внимание погребальные маски фараонов, особенно самую известную маску Тутанхамона, возможно первый известный портрет конкретного человека был обнаружен в Эль-Фаюме, в дельте Нила. У меня имеется шесть из сотни подобных, доживших до наших дней, варьирующихся по качеству от неумелых закорючек местного мастера до искусно написанных, ярких образов людей, которые жили и умерли еще 2000 лет назад. Фактически они служили своеобразными фото в паспорте для загробной жизни, и их писали, чтобы положить в гроб. Римляне, находясь вдали от родины, усвоили погребальные традиции египтян. И хотя лица на египетских саркофагах редко представляли собой портрет его обитателя, а скорее лишь галерею образов «египтянина вообще», чем какого-то конкретного – фаюмцы добавляли что-нибудь личное. И они очень похожи на нас. Те же лица, что мы встречаем на улице.

Они категорически индивидуальны, но они – как мы. Люди на них будто осознают свое предназначение висеть в доме до самого смертного дня и смотрят на нас с грустью. (В буддистском искусстве, взор потуплен, взгляд обращен внутрь, к духовному; в классическом египетском искусстве взгляд уходит за горизонт, к вечности. Римляне смотрят на художника, а, потому, и на нас.)

Самыми отзывчивыми и доступными моделями для художников всегда оставались они сами. Невероятно интересно проследить эволюцию автопортретов Рембрандта в течение нескольких десятилетий. Они начинаются с самоуверенного юноши в шляпе с перьями. Высокомерный и амбициозный, Рембрандт Харменс ван Рейн словно предупреждает мир не становится у него на пути. Но когда он становится старше, мудрее и печальнее, портреты делаются тоскливыми и больше напоминают Эль-Фаюм. И, наконец, величайший из художников смотрит уже не в зеркало. Он смотрит в лицо самой смерти.

Вчера вечером в Галерее искусств Южной Австралии я открыл ретроспективную выставку картин Роберта Ханнафорда, большинство из которых – портреты, включая портрет вашего покорного слуги (наверху). Он был написан на ферме, когда я боролся с раком – болезнью, с которой Роберт знаком не хуже моего. Поэтому образ и получился не слишком радостным. (Роберт никогда не стал бы преувеличивать ваши достоинства. Черты его портретов, других людей и его самого, прежде всего, реалистичны. И в этом смысле он скорее походит на Гойя, чем на любителя приукрасить).

И все же опыт позирования Роберту оказался очень занятным. Хотя многие работают по фотографиям, он требует, чтобы ты позировал, много и подолгу. Он усаживает тебя на небольшой помост (надо сказать, что художник из него куда более талантливый, чем плотник), устанавливает свой мольберт рядом с тобой, расстилает под ним простынь, скидывает башмаки, отходит на пять ярдов, упорно тебя разглядывает – и берет с тебя деньги. Без преувеличения. Он делает всего лишь один мазок кистью и уходит. Будто тореадор с привязанным быком или балетный номер с неподвижным партнером. И это продолжается в течение многих и многих дней.