Теория значимости как основа психонейролингвистической концепции непереводимости (стр. 3 )

Поискам естественно-научной проверки авторской концепции значимости посвящена вторая глава в целом, в связи с чем основным модусом этой части исследования являются базовые психонейрофизиологические закономерности функционирования мозга, экстраполируемые в сферу концептуализации языка и реального семиозиса. Кроме того, здесь разводятся смежные частные сферы когнитологии – когнитивная лингвистика, психо - и нейролингвистика, рассматриваются соответствующие теории порождения и восприятия речи и способы актуализации в речи значения, в комментариях к которым расставляются приоритеты диссертанта.

Описание динамики бурятско-русского двуязычия, внешних и внутренних факторов, обеспечивавших и обеспечивающих непоступательное развитие бурятского языка в целом и когнитивной грамматики самопроектирования бикодового бурятско-русского дискурса в частности, данное в третьей главе, служит выявлению и проверке пяти базовых постулатов психонейрофизиологии речемышления. Так, верифицирующими факторами являются дефункционализация лексики, обратное движение языка к начальной стадии, регулярное переключение кода в дискурсе; верифицирующим методом – свободный ассоциативный эксперимент.

В четвертой главе авторская концепция значимости находит свое применение в решении проблемы переводимости / непереводимости. Поскольку последняя связана с моделированием и определением нормы перевода, постольку основное внимание уделяется обзору принципа сообщающихся сосудов, реализующегося относительно категорий качества перевода «эквивалентность» и «адекватность». Априорность презумпции непереводимости исходит из психонейрофизиологического механизма порождения и восприятия речи и актуализации в ней означиваемого – психологической составляющей значимости.

Библиография содержит список трудов отечественных и зарубежных авторов в количестве 351 наименования.

В заключении подводятся итоги проведенного исследования: обосновываются положения, выдвинутые на защиту, и предлагаются возможные перспективные направления исследований.

В приложении представлены список потенциальных предикативных словоформ одной лексемы активного залога бурятского языка (всего 205 форм) и сопоставительная таблица ядра бурятского языка по критерию «частотность употребления». В таблице дается диахронический срез частотных словарей 1992 г. (создан проф. ) и 2009 г. (создан нами – П. Д.) и обратное «ядро» по данным ассоциативного эксперимента. Результаты последнего представляют собой источник проверки когнитивных принципов семиозиса интра - и интерязыка.

Основное содержание работы

В Главе 1 дается описание лингвофилософской теории значения. В 1.1 предлагается рассмотрение актуальной проблемы определения и идентификации значения, проблемы, которая усугубляется наличием в обыденном и научном знании синонимичных терминов, обозначающих пересекающиеся семантические сущности (смысл, означаемое, ноэма, сема, семантема, содержание), что обусловлено слабой изученностью семиозиса в целом.

В частности, Г. Райл поясняет, что глагол mean (значить) не означает «заключать в себе» или «быть следствием чего-либо»: он означает «применять те или иные правила выражения» [Райл 2000, с. 268]. Так, он справедливо разграничивает «правила применения слов» и номинативную функцию слова. По нашему мнению, значение – личностно переживаемая в момент производства мыслей значимость «здесь и сейчас». Это значит, что мы конкретизируем «значимость» Дж. Лакоффа, Э. Гуссерля и М. Хайдеггера в рамках актуального семиозиса как психонейрофизиологическую сущность, испытываемую субъектом в реальном речемышлении. С точки зрения адресанта, значение – это личностно пережитая значимость, часть которой означивается во внешнеязыковой форме в соответствии с языковой компетенцией субъекта и прагматической спецификой ситуации; с точки зрения адресата, значение – это рецептивная значимость, формируемая на основе собственных концептуальных параметров и коммуникативной компетенции, с одной стороны, и прогнозирования вероятностного формата концептуально-семантической системы и знаний правил языковой игры адресанта, с другой.

Вслед за А. Эйнштейном, Н. Бором, М. Хайдеггером мы также акцентируем мысль о том, что проблема разрешения теории значения важна не только с точки зрения науки, но и с точки зрения морали, поскольку поступки индивида диктуются содержанием его мыслей. В этом смысле считаем идею о развитии направления «прескриптивная экология мышления» исключительно насущной.

В 1.2 «К истории изучения проблемы значения в философии языка» дается краткий обзор основных концепций признанных философов языка античности (Платон, Аристотель), средневековья (Ф. Аквинский, У. Оккам), Нового времени (Р. Декарт, Дж. Локк, Г. Лейбниц, Д. Юм, И. Кант, Г. Гегель, Ч. Пирс, Г. Фреге, В. Соловьев), Новейшего времени (Э. Гуссерль, Б. Рассел, Л. Витгенштейн, М. Хайдеггер, Р. Карнап, А. Лосев, М. Бахтин, Г.-Г. Гадамер, Ж. Лакан, У. Куайн, Р. Барт, Д. Дэвидсон, М. Фуко, Дж. Серль), в т. ч. философов постмодернизма (Ж. Батай, Ж. Деррида, Р. Рорти, У. Эко). Эти идеи образуют «великую пирамиду Познания», в которой значение является неким пирамидообразующим остовом, – пирамиду, отдельные кирпичики которой должны отсекаться «бритвой Оккама» по мере углубления знаний о механизме функционирования мозга.

В числе «неотсекаемых» – в связи с пересечением с современными данными когнитологии – следует назвать следующие базовые «психологизированные» положения философов языка: о природе «картезианского сомнения», присущего мыслительной деятельности в целом, Р. Декарта, о презумпции отсутствия тождества представлений об объектах внешнего мира Г. Лейбница, о возможности отсутствия универсальных логических связей между причиной и следствием Д. Юма, об автономности психических образов от «копий» предметов или «копий копий» И. Канта, об априорности отношений между знаками, а не между знаком и референтом, об изолированности формы и содержания Г. Фреге, о единичности семантики и разграничении «мысли-для-себя» и «мысли-для-других» Б. Рассела, о невыразимости в языке всего внутреннего состава бытия и «ничто» М. Хайдеггера, о значении как употреблении в «языковой игре», о непрозрачности и неточности образов, входящих в состав «значения», Л. Витгенштейна, о «герменевтическом круге» интерпретации и об отсутствии универсальной истины Г.-Г. Гадамера, об условии «без обращения к опыту нет истинного» У. Куайна, о бесконечности интерпретант Ч. Пирса, о незавершенности и единичности смысла М. Бахтина, о несовпадении мысли с означенной сущностью Г. Райла, о различении собственно восприятия и семиозиса и о вовлечении во второй процесс физиологических факторов У. Эко, о различении сингулярной мысли-события и цикличной мысли-фантазма М. Фуко, о свойстве формы «очаровывать», «когда нет силы понять изнутри» Ж. Деррида. Данный перечень вместе взятых концепций и составляет лингвофилософские основания теории познания-мышления-значения, которые впоследствии в Главе 2 обосновываются посредством естественно-научных данных.

В 1.3 рассматриваются вопросы природы семиозиса, способов его соотнесения с постмодернистским понятием «дизъюнкция» (логической операцией «или») и традиционным понятием «внутренняя форма», восходящим к В. Гумбольдту. Способность знака порождать бесконечное число интерпретант, отмеченная Ч. Пирсом, теория «нонсенса» Ж. Делеза – П. Клоссовски, идея о цепи превращений одного состояния в другое , превращений одной формы в другую и нелинейном режиме мышления М. Мамардашвили, положение об индетерминированно-личностном (с точки зрения не-субъекта) характере познания и знания М. Полани – все это вкупе объясняет дизъюнктивный характер первой части семиозиса. Дизъюнкция формализует и сегментирует текучее пространство мышления на более или менее дискретные единицы, вместе с тем, придавая ему характер неопределенности точками бифуркации, она обеспечивает бесконечность ряда интерпретант. Последняя показана У. Эко (2000) на примере когнитивного анализа познания индивидом нового объекта – утконоса.

По нашему мнению, «дизъюнкция» и «внутренняя форма» пересекаются в процедурном, техническом аспекте мыслительной деятельности. Хотя внутренняя форма преимущественно связывается со второй частью семиозиса – с овнешнением значимости в телах языкового знака (ср. «универсально-предметный код» , «симулятор» Л. Барсалу), тем не менее она имеет полярные толкования: отношение содержания мысли («объективной константы слова») к сознанию (), указатель (психической природы) на сохранившееся в слове представление о первичном признаке, т. е. на этимологию слова (М. Хайдеггер), с одной стороны, и сущность, обеспечивающая связь языкового знака и внешнего мира в сфере сознания (Г. Гегель), оператор ассоциациями (), с другой. Приписываемая внутренней форме функция оператора, как представляется, исходит из необходимости заполнения в эпистемологии семиозиса операциональной бреши: при всей способности языка-речи к самоорганизации система не может обойтись без некоего механизма, превращающего ноэтический поток из одного состояния в другое, затем в третье и т. д. Мы считаем, что «внутренняя форма» является чисто теоретическим конструктом, придающим когниции более дискретный характер и обосновывающим наличие в памяти индивида семантической константы, детерминируемой этимологией знака.

В последнем параграфе первой главы (1.4) описываются составляющие теории значения – лингвистическое обеспечение значения, соотношение означаемого и означающего, вопрос соотношения языка и мышления, единичности семантики слова. С учетом большого структуралистского опыта гиперболизации роли языковой формы в литературе вопрос лингвистического обеспечения значения (1.4.1) является многогранным и наиболее дискуссионным. К «лого - и фоноцентристам», т. е. к тем, кто переоценивает роль внешней речи в семиозисе, относятся Платон, Р. Карнап, М. Хайдеггер, В. Гумбольдт, Р. Барт, , и др.; к «умеренным логоцентристам» – , Б. Рассел, Э. Гуссерль; к «антицентристам» – Ж. Батай, Ж. Деррида, М. Фуко, Ж.-Ф. Лиотар.