Теория значимости как основа психонейролингвистической концепции непереводимости (стр. 4 )

Здесь следует отметить способ отделения Э. Гуссерлем языка от мысли – контролируемым трансцендированием. В своей феноменологической программе он исходит из редуцируемости языка (осознанного изолирования формального знака от мысли), что вызывает неодобрение со стороны логоцентристов, постулирующих идею о том, что реальный смысл уже репрезентируется предложением, поэтому нет надобности полагать сознанию интенционально добывать смысл или истину.

Обзор литературы показывает, что в целом мыслителей, допускающих отсутствие лингвистической презентации в ментально-познавательных процессах, – абсолютное меньшинство. Подобное соотношение подходов объяснимо, пожалуй, следующим. Отношения мысли и языка кажутся симметричными из-за того, что психологическая часть содержания мысли из сферы бессознательного – намерение, побуждения, волевые импульсы и т. д. – обычно не включается в состав означиваемого. Именно неясность самой природы данной части мысли и ее границ, обоснованная нематериализуемостью в языке, позволяет ученым либо игнорировать ее, либо считать идеальной субстанцией, не относящейся к сфере семантики.

Относительно тезиса Сепира-Уорфа (1.4.2) наша позиция заключается в следующем. Исходное направление дихотомии «язык versus мышление» – это движение от мышления к языку: по мере своей функциональной эволюции язык подстраивался под желание этноса-субъекта отразить значимые представления, т. е. спрос порождал потребность, которая постепенно материализовывалась в языке. К примеру, многочисленная палитра морфем (см. Приложение 1 диссертации) появилась в бурятском языке в связи с востребованностью отражения идиоэтнических концептов. Однако мы признаем определенную степень влияния языка (той же грамматики) на способ мышления, т. е. рефлективную функцию языка в рамках онтогенеза. Речь идет о том, что регулярная активация определенной части лексики и грамматики способствует формированию (в раннем онтогенезе), развитию и укреплению (на его более поздних этапах) концептуально-семантической системы индивида: «чем больше говоришь об этом, тем больше убеждаешься в нем».

Далее мы постулируем единичность семантики слова (1.4.3). В отличие от Г. Райла, согласно которому каждое новое использование существующего в языке слова «не является знакомством с какой-то дополнительной реальностью» [Ryle, 1960, p. 114], мы считаем, что каждое использование того или иного слова объективирует отличное от всего ранее пережитого состояние значимости. Когнитивный механизм устроен таким образом, что индивид не может актуализировать в речемышлении прототипический, одинаковый для большинства носителей языка образ (здесь мы расходимся с концепцией Э. Рош [Rosch, 1957] и соглашаемся с Дж. Лакоффом [Lakoff, 1980, 1987] в плане неатомистичности, гештальтности мысли). Обоснование нашей убежденности лежит в психонейрофизиологии речи, описанию которой посвящена следующая глава.

Что касается «соотношения означаемого и означающего» (1.4.4), в классической лингвистике от Соссюра до современных функционалистов данная диада понимается как отношение взаимной предопределенности, обеспечивающее одинаковую интерпретацию языковых знаков, поскольку последние способны выразить любую мысль. Другими словами, убеждение в том, что означаемое и означающее находятся в состоянии автоматической спаянности, высказанное еще Аристотелем и «узаконенное» в двучастной модели знака Ф. де Соссюра, остается сегодня до сих пор релевантным (ср. референциальные концепции знака).

Противоположное мнение (Дж. Эйчисон, Дж. Лакофф, У. Лабов и др.) обусловливается тем, что значение – это нечто живое и ускользающее, поэтому следует «расшатать механическую, линейную систему соответствий между полем означаемых и цепочками означающих, украдкой навязываемую, суфлируемую традиционной (соссюровской) концепцией знака» [Деррида, 2000а, с. 424]. «Расшатывание» традиции есть разграничение ноэтического потока и сферы означающего, поскольку смысл рождается (Хайдеггер), не может быть конституирован иначе, нежели коннотативно (Барт), необязательно по строго заданной траектории (Фуко), а слово является лишь произвольным указателем (Делез). Мы согласны с последней программой, составленной нами из разрозненных идей, программой, базовой основой которой является аксиома о раздельном хранении и активации означающего и означаемого. В силу невозможности полной экспликации значимости рекомендуем второй термин заменить на имя несовершенного вида означиваемое и отразить данное несоответствие меньшим кругом означающего (схема 1):

Схема 1.

Традиционная двучастная и когнитивная модель-формула семиозиса

означенное Аа№* /Аа№**

Понятно, что схема редуцирует многие аспекты семиозиса и создает видимость наличия ясной конфигурации означиваемого (мы согласны с тем, что содержание мысли приобретает форму, лишь когда оно высказывается, проходя через внешний язык [Бенвенист, 1974, с. 104]). Анализ вариантов актуализаций значимости в речи позволяет нам представить авторскую когнитивную модель-формулу семиозиса: часть помысленной значимости А означиваемое Аа, прошедшее «психологический фильтр», овнешняясь в языковом знаке, приобретает конфигурацию либо Аа¹*, либо Аа¹** и т. д., где Аа¹ представляет минимальный сдвиг (см. также с. 28 автореферата).

Нейрофизиологическая неспаянность формального знака и семантической сущности объясняет возможность использования языка как средства манипуляции (вербализуется не личностная значимость, а искусственно-адаптированная к адресату значимость). С другой стороны, факт их раздельности следует воспринимать как мотив и обоснование создания новых формальных знаков для более релевантного обозначения меняющихся внешних и внутренних реалий.

Наши выводы относительно лингвофилософской теории значения можно обозначить следующим образом.

1. Философия всегда вела борьбу за «чистоту» эпистемологии, т. е. против психологизма научного мышления. Но, на наш взгляд, самые последовательные концепции значения, авторы которых идут от означиваемого к означающему, являются психофилософскими. В этом свете самой психологичной является, очевидно, синтез-эпистемология Канта.

2. «Присутствие» внешнего объекта (в виде самого объекта или его копии) в когнитивной деятельности субъекта способствовало появлению теорий референции и репрезентационизма. В авторской концепции значимости не рассматривается возможность описания значения как референта (экстенсионального значения).

3. Решение проблемы познаваемости мира напрямую связано с вопросом, насколько возможно универсально-конвенциональное значение: при условии тождественного и изолированного восприятия физических данных того или иного объекта правомочно было бы говорить о некоем общем денотативном содержании. Однако восприятие не происходит в формате только сенсорного ratio: оно основывается, по Б. Расселу, М. Хайдеггеру и др., на индивидуальных чувственно-эмоциональных переживаниях, что обеспечивает целостность смысла, с одной стороны, и отрицание универсального в значении, с другой.

4. Другими важными вопросами проблемы значения являются природа мышления (в т. ч. степень его материалистичности), логика и обусловленность мышления (Аристотель, Лейбниц, Юм, постмодернисты); разграничение элементов значения, состав значения и возможность подведения механизма формирования значения под строгую формулу (Фреге, Карнап, Рассел, Куайн); врожденность и формируемость идей и образов, способы их формирования (Декарт, Гоббс, Юм, Кант, Гегель, Райл, герменевты); степень связности мышления и речи, придание большей важности второй компоненте (Хайдеггер, Гумбольдт, Бахтин, Соловьев).

5. В целом развитие теории значения можно назвать движением по направлению к позитивизму, с одной стороны, и деонтологизации значения, с другой.

В Главе 2 «Психо - и нейролингвистический аспект речи и значения» вначале кратко представлена история психолингвистики, нейролингвистики и когнитивной лингвистики. Данные дисциплины близкородственны прежде всего в исторической перспективе: общность объекта исследования связана с тем, что толчком к становлению каждой из них была смена парадигм изучения психологии. В целом когнитивно-функциональный поворот в психологии и психолингвистике произошел благодаря трудам В. Вундта, , Ж. Пиаже и .

Схематизация проблемы порождения речи и значения больше свойственна когнитивной лингвистике, что, как нам представляется, не только уводит онтологию речи в новое русло абстрагирования, но и способствует дальнейшему приумножению концепций и задач. Мы – за «умеренные» идеализации онтологии речи «с оглядкой» на естественные науки и с учетом тех достоверных эпистем, которые предлагаются лингвистам в качестве основополагающих позиций. Новые перспективы разработки теории языка в целом и теории значения в частности нам видятся в устранении искусственного разделения на «язык как текст» для лингвистики, «речевую деятельность» для психолингвистики, «механизм производства речи» для нейролингвистики и «язык как средство презентации знания» для когнитивной лингвистики и в признании феномена «речи-мысли-языка-мышления» (по Г. П.  Щедровицкому) в качестве общего объекта исследования. Разграничение объектов напоминает ситуацию «робот, или схема человека, – для лингвистики, живой человек – для психолингвистики» (уроком для исследователей здесь может послужить эволюция взглядов Л. Витгенштейна от формального языка к живой речи).

Если в философско-лингвистической теории значения языковое (потенциальное, конвенциональное) значение вытекает из соотнесенности с внешними объектами, то в психолингвистической теории психологическое или реальное значение (2.1.1) имеет отношение к чувственному опыту познания мира, т. е. является следствием эмпирической деятельности индивида. Первое относится к категории «знание», второе – к актуальному семиозису. Разницу между ними можно проиллюстрировать понятиями «внутренняя форма» и «чувственная ткань»: первое указывает на этимологию или на связь знака с внешним миром, второе – на внутреннюю «составляющую» ментального образа. Наша концепция значимости основывается на втором.