История Селфи (стр. 8 )

Они определенно индивидуальны, но это мы. Осознавая свою непосредственную роль, и выставленные в доме до последнего дня, люди с портрета смотрят нам в глаза с грустью. (В буддийской живописи глаза опущены вниз, взгляд обращен внутрь себя, в классическом искусстве Египта, взгляд направлен поверх линии горизонта в вечность, на портретах Древнего Рима взгляд направлен на художника, то есть на нас.)

Самой обязательной и доступной моделью для художника всегда был он сам. Все, что тебе нужно для работы, это зеркало. Восхитительно наблюдать процесс эволюции селфи кисти Рембранта сквозь десятилетия. Они начинаются с портрета дерзкого юнца в шляпе с пером. Самонадеянный, амбициозный Реммбрандт Хамрменс ван Рейн., говорящий всем своим видом, что следует держаться от него подальше. Но, спустя годы, по мере того, как он становился старше, мудрее и печальнее, портреты становились мрачными более фаюмными. С этого момента величайший из художников смотрел в зеркало не на себя, он смотрел в лицо смерти.

Вчера я открыл в картинной галерее Южной Австралии ретроспективную выставку картин Роберта Ханафорда, многие из которых являются портретами, включая портрет искренне вашего автора. Он был написан на ферме, когда я боролся с раком – болезнь, о которой Роберт знает не понаслышке. Да, это изображение нельзя назвать жизнерадостным. (Роберт не станет льстить вам. Образы на его портретах и автопортретах первозданны и, более того, правдивы. С этой точки зрения, он больше похож на Гойя, чем на художника, приукрашивающего действительность.)

Однако возможность быть моделью Роберта была очень занятной. Тогда как многие рисуют по фотографии, он требует, чтобы ты сидел, сидел, и сидел. Он воздвигает тебя на небольшой помост собственной работы (рисует он гораздо лучше, чем плотничает), ставит свой мольберт рядом, натягивает холст, скидывает ботинки, отходит назад на пять ярдов, смотрит на тебя пристальным взглядом и бросается. В буквальном смысле. Он делает мазок, всего один, и отступает. Процесс напоминает сражение тореадора со связанным быком или па-де-де с обездвиженным партнером. И это продолжается день изо дня.

№ 000.

Самые первые автопортреты представляют собой изображения не лиц, а пальцев. Проще говоря, это всего лишь отпечатки рук на стенах пещер. В основном такие отпечатки оставляли двумя существующими на тот момент способами: путем обыкновенного оттиска или же при помощи трафарета. Ты мог вдавить смоченную ладонь в поверхность скалы или же набрать полный рот краски и разбрызгать пигмент вокруг своей прижатой руки. «Я есть». Или, по крайне мере, «я был». Такая автопортретная живопись начинается с ладоней Палеолита, будто бы аплодирующих сами себе. С ладоней мужчин, женщин и детей, отметивших себя в самых древних Арчибальдах.

Подобные отпечатки рук, создание которых относят к периоду как минимум 40 000-летней давности, находят повсеместно от Альтамиры до округа Кимберли в Западной Австралии. Тысячелетия спустя, с тех пор, как грамотность воплотилась в буквах, алфавитные эгоисты терзают плоть Коринфских колонн в Афинах, или Италии, или лотосообразных колонн Карнакского храма. Однажды я нашел инициалы Байрона, уродовавшие маленький храм на Греческом мысе. Ему следовало лучше поразмыслить перед тем, как совершать подобное.

Изображения собственно лиц пришли позже. Если говорить об этом подробнее, то, оставив в стороне посмертные маски фараонов, наиболее известной из которых является маска Тутанхамона, можно с наибольшей вероятностью утверждать, что самые первые известные портреты отдельно взятых представителей человечества были найдены в Фаюме, в дельте Нила. Я располагаю шестью из сохранившихся нескольких сотен портретов, выполненных с различной степенью мастерства: от закорючек местного Леюнига до искусных, виртуозных изображений людей, которые жили и умирали 2000 лет назад. Играя роль по сути паспортных фото для посмертного существования, портреты рисовались для помещения в саркофаг. Римляне вдали от дома переняли погребальные традиции египтян. Несмотря на то, что лица на египетском саркофаге были по большей части портретами захватчиков – банальная «конвейерная лента» однообразных, типизированных изображений египетских солдат воспринималась лучше, чем портреты определенных людей с конкретизированными чертами - Фаюмы добавляли штрих индивидуальности, личности. И они становились точно такими же, как мы. Такими же, как лица, что мы видим сейчас на улицах.

Они несомненно индивидуальны, но они так похожи на нас. Оставленные в наших домах до наступления последнего дня нашей жизни, нарисованные лица печально смотрят с портретов в наши глаза, точно зная свое предназначение (в искусстве буддистов взгляд обреченный, направленный вниз, глубоко в себя; в классическом египетском искусстве взор устремлен за горизонт, в бесконечность. У римлян взгляд устремлен на художника и, соответственно, на нас).

Наиболее услужливой и доступной моделью для художника во все времена был он сам. Все что вам потребуется – это зеркало. Удивительно и увлекательно прослеживать эволюцию автопортретов Рембрандта по мере течения времени, сквозь десятилетия. Портреты начинаются с изображения дерзкого юноши в шляпе с перьями. Высокомерный, самонадеянный, амбициозный Рембрандт Харменс ван Рей, словно предупреждающий целый мир, что тому лучше убраться прочь с его, Ребрандта, дороги. Но со временем он так или иначе становился все старше, все мудрее, все печальнее, а портреты вслед за своим творцом становились безрадостнее, мрачнее, и все более походили на Фаюмские. Они становились такими до тех пор, пока величайший из художников не посмотрел на себя в зеркало. Он смотрел на себя. Но увидел лицо смерти.

Прошлой ночью, в Художественной Галерее Южной Австралии я запустил ретроспективный показ полотен Роберта Ханнафорда, многие из которых являются портретами, в числе которых находится и один портрет вашего покорного слуги (вышеупомянутого). Он был нарисован на ферме, в то время когда я был болен раком – заболеванием, которое не понаслышке хорошо известно и самому Роберту. Поэтому этот портрет не самое жизнерадостное из всего, что ему когда-либо приходилось рисовать. Не припомню, чтобы Роберт когда-либо был льстецом. Его оценки как портретов других художников, так и его собственных, в первые и все последующие разы были правдивы и объективны. В этом плане он скорее Гойя, чем лизоблюд.

Однако получить опыт пребывания в роли модели для Роберта было делом весьма занимательным. Тогда как многие из художников работают по фотографиям, он требует, чтобы вы сидели. И сидели. И сидели. Он прислоняет вас к маленькой сцене, которую соорудил сам (художник из него определенно лучше, чем плотник), ставит свой мольберт рядом с вами, натягивает холст, скидывает свою обувь, становится на пять ярдов назад, пристально вглядывается в вас – и атакует. В самом буквальном смысле. Он делает мазок, еще один и отступает. Как теодор с привязанным быком, или танцор, совершающий па-де-де с неподвижным партнером. И, как правило, продолжается подобное день за днем очень и очень долго.

№ 000.

История селфи

Человечество богато портретами

Мнение: Филлип Адамс

Первыми селфи были не лица, а пальцы. Руки, прижатые к стенам пещер. Существовало два основных подхода: простой отпечаток или трафарет. Либо прижимали пропитанную краской ладонь к скале, либо брызгали вокруг нее пигментом. «Я есть» или, по крайней мере, «Я был». Таким образом портретная живопись началась в древнем каменном веке с ладоней, приветствующих  себя. Мужчины, женщины и дети оставили свой след среди древнейших Арчибальдов.

Подобные отпечатки, которым насчитывается как минимум  40000 лет, встречаются начиная с пещеры Альтамира в Испании до Кимберли в западной Австралии. Тысячелетиями позже ученые переключились на надписи, буквенные единицы, которыми исполосованы Коринфские колонны в Афинах и Италии, а также украшенные лотосами колонны в Карнаке. Однажды я увидел инициалы Байрона, портящие небольшой храм на греческом мысе. Ему следовало бы быть умнее.

Лица появились позже. Возможно первые известные портреты конкретных людей, если не  принимать в расчет погребальные маски фараонов, самая известная из которых - Тутанхамона, были найдены в Файюме, в дельте Нила. У меня есть шесть из нескольких сотен сохранившихся, которые ранжируются по качеству от закорючек местного Леюнига до искусных отчетливых изображений людей, живших и умерших 2000 лет назад. В сущности, они рисовали их на гробу как паспортные фотографии для загробной жизни. Римляне, находясь вдали от дома, переняли погребальные традиции египтян. Несмотря на то, что лица на египетских саркофагах редко были портретами тех, кто находился внутри - чисто схематическое изображение «егептянина», а не «конкретно этого египтянина»-файюмцы добавили характерные черты. И они стали похожи на нас. Лица, которые мы видим на улице.

Они сугубо индивидуальны, но они - это мы. Зная для какой цели они предназначены, выставленные в доме до С - дня Смерти  лица с грустью смотрят в наши глаза. (В буддийском искусстве глаза закрыты, взгляд направлен внутрь; в классическом египетском искусстве взгляд устремлен за горизонт, к вечности. Римляне же смотрят на художника и, таким образом, на нас.)

Самыми услужливыми и доступными моделями для художников всегда были они сами. Все что требовалось - это зеркало. Удивительно наблюдать как менялись  автопортреты Рембрандта на протяжении  десятилетий. Все началось с дерзкого юноши, носящего перья в своей шляпе. Самонадеянный, амбициозный Рембрандт Харменс ван Рейн предупреждал мир не стоять у него на пути. Но, в то время как сам он становился старше и мудрее, и печальнее, портреты становились суровыми, больше похожими на файюмские. Так было до момента, когда этот величайший из портретистов перестал смотреть на себя в зеркало. Теперь он смотрел в глаза смерти.

Прошлой ночью в Галереи искусств Южной Австралии я открыл ретроспективную выставку работ Роберта Ханнафорда, большинство из которых - портреты, включая один портрет вашего покорного слуги (сверху). Он был написан на ферме, когда я боролся с раком - болезнью, с которой Роберт также  был хорошо знаком. Поэтому это не самая веселая картина. (Не то чтобы Роберт когда-либо был льстецом. Его многочисленные портреты других и его самого прежде всего правдивы. В этом плане он больше Гойя чем льстец).