Удивление Аристотелем (стр. 9 )

Сфера дьоб есть зона мышления в целом, без определения его ориентации. В принципе, это «жизненный мир» (Lebenswelt – Гуссерля), развертывание его ноэсиса, интенциональных актов. Это область феноменологии сознания, ментального экзистирования. В социологии термин дьоб можно соотнести с «коллективным сознанием» Дюркгейма, благодаря которому общество конструирует окружающий мир со всем его содержанием. Хайдеггер пишет по этому поводу: всё (рЬнфб) есть область дьоб (...). дьоб простирается на весь мир (дьоб streckt sich auf die ganze Welt)9. В психологии этому соответствуют ментальные структуры. Но и социология и психология не ставят перед собой проблемы истины, а феноменология с этим вопросом затрудняется. Именно поэтому Хайдеггер настаивает на различии между дьоб и решением (рспбЯсеуйт) – это позволяет поставить вопрос об онтологии истины. И в этом Аристотель оказался не просто бесценным помощником, но и основателем той философии и науки, ан нее основанной, извращением, непониманием и забвением которой европейцы занимались две с лишним тысячи лет.

Бог-предводитель и философия любви

Если вернуться к метафоре Платона из «Федра» о колеснице души, то возникает интересный вопрос: с чем мы можем соотнести ту инстанцию, где осуществляется решение? Платон описывает колесницу не как нечто полностью отдельную, но как часть (мЭспт) целого отряда, где души людей находятся под началом богов. Здесь важно напомнить, что понятие часть (мЭспт) для Аристотеля (и греков в целом) не мыслилась как полностью самостоятельный компонент, складывающийся в целое. Целое (ὅлпт) больше, чем совокупность частей, это принципиальный момент всей философии Аристотеля. Поэтому часть есть орган целого, имеющая смысл только в контексте организма. Членение организма возможно, но должно быть обратимым: мы можем потянуть, но не разорвать. Поэтому если отдельная колесница есть часть божественного отряда, то ее отдельность от него никогда не полна. Платон описывает отрыв колесницы от отряда как падение и катастрофу, как потерю душой крыльев. Когда возничий не справляется с конями, колесница сбивается с пути и низвергается вниз. Только павшая колесница, колесница, сбившаяся с пути, является индивидуальной и отдельной. Индивидуация есть катастрофа и грех по Платону. Это нарушение структурного единства. Это орган, отсеченный от организма. Но даже у этих заблудившихся, блудных душ есть память о божественном отряде. Именно этим Сократ в «Федре» объясняет феномен любви (ἔсщт). Человек узнает в другом человеке начальника своего отряда и стремится к нему, желая вернуться в строй.

Значит над колесничим есть еще одна инстанция – начальник божественного отряда и небесные спутники, которые являются органически родственными – даже в каком-то смысле «единосущными» (ὁмппэуйпт), как «единосущна» рука сердцу и мозгу. Эта инстанция расположена над дьоб, то есть над колесничим. И вот на этом уровне и принимается решение. Быть в отряде, значит экзистировать аутентчно, значит двигатся правым путем, в сторону истины. Решение трансцендентно для Dasein’а, в том смысле, что сам Dasein трансцендентен для самого себя10. Оно относится к истине, а истина есть, к чему направлена небесная скачка богов, это фЭлпт скачки, ее цель. Показательно, что у Платона в «Федре» вся картина небесного движения колесниц описана подробно вплоть до ее цели. Отряд стремится достичь высшей точки неба, где находится «наблюдательный пункт», откуда боги созерцает бытие сущего, то есть истину. И боги удивляется этим созерцанием, наслаждаются и питаются им11. Боги философствуют, живут созерцательной жизнью. То, что есть «правая дьоб», орто-доксия знает лишь бог, предводитель отряда. Он указывает путь (ὁдпт) к истине, настраивая дьоб верным образом. Сама по себе дьоб не способна определить, что является правильным, а что нет. Если принято решение существовать неаутентично, сама дьоб критериев правды и неправды выработать не способна. Упав в повседневность, она потерялась. Она остается разумной, но этот разум больше не принадлежит человеку как части божественного отряда. Дьоб есть всегда блуждание, которое может остаться заблуждением, но может вывести к просвету.

Отсюда вытекает философский сымсле любви или философская любовь. Человек любит в другом опознанные черты небесного предводителя или, как минимум, соратника по отряду. Значит, он хочет пробиться к решению и к возможности экзистировать аутентично. Такова структура любой любви – и отчужденной в повседневности и изысканно философской. Но в первом случае тяга к другому, забота (Sorge) лишь углубляет падение души в вещи, ее зависимость от внешнего, ее бегство от себя самой, а во втором, напротив, есть научная стратегия философского возвращения к горизонту аутентичного экзистирования. Поэтому для эллинов образцовой любовью была любовь ученика к учителю и ответная благосклонность учителя к ученику. Это аутентичная любовь, имеющая действенно метафизический и сотериологический характер. Любовь есть исправление ума. Возвращение потерявшейся колесницы в строй, если она нечто иное, то она не имеет большого смысла, как и все нефилософские или недофилософские стороны жизни.

Как убедительна рЯуфйт

Хайдеггер тщательно рассматривает онтологическое содержание другого важного аристотелевского термина – рЯуфйт. Обычно его переводят как «вера», но в эллинском контексте он нагружен множеством иных значений. Его этимология от глагола реЯищ, убеждать, нимфа-океанида по имени Пейто была паредрой бога Гермеса. Если мы соотнесем значение реЯищ с дьоб, то получим определение: способность структурировать и рестуктурировать область дьоб, но так как зона влияния дьоб, по Хайдеггеру, распространяется на весь мир, реЯищ есть способность реконструировать мир (не в техническом смысле Welt как кьумпт, но в значении «всё», «всё сущее», рЬнфб). Убедить значит организовать область дьоб тем или иным образом. Заметим, что дьоб не индивидуальная фантазия и не предмет поиска, она дана сразу и наглядно, она есть коллективная очевидность, то, что называется в современном американском обществе conventional wisdom. Поэтому организация и реорганизация дьоб сопряжена с изменениями в структурах очевидного, само собой разумеющегося. Меняя что-то в дьоб, мы меняем параметры и пропорции того, что все вокруг нас и мы в ом числе воспринимаем как само собой разумеющееся (taken for granted), «явное», не требующее доказательств. Дьоб есть то, что мы, пребывая на нефилофоском уровне, воспрнимаем как реальность, действителность. Поэтому действие убеждения, реЯищ, есть нечто основополагающее, затрагивающее глубины повседневности (коллективного сознания). Результатом убеждения реЯищ является рЯуфйт. В этом смысле этот термин может быть взять в значении «вера». Вера есть коагуляция убеждения. Когда речь ритора убедительна (реЯищ) убеждает, она порождает веру (рЯуфйт) в то, что все обстоит именно так, как он сказал. И соответственно эта вера входит в структуру дьоб, лидо находя в ней место, либо меняя ее, либо вооще перестаривая ее в соответствии со своей внутренней структурой в том случае, если между существующей дьоб и новой верой (рЯуфйт) наличествуют существенные противоречия. дьоб есть продукт рЯуфйт, а точнее, многочисленных рЯуфейт, накладывающихся друг на друга. Поэтому исходя из анализа дьоб, мы должны идентифицировать источник убеждения в той же области Логоса, откуда берет начало решение. Чтобы трансформировать дьоб в убеждении как источники веры (рЯуфйт) должно быть нечто божественное (океаническое). А сама вера как таковая как наглядное явление изменение структуры дьоб есть след того, что является метадоксальным или парадоксальным, находятся выше дьоб, но вступая в ее область. Если источник убеждения с необходимостью скрыт, то продукт убеждения явлен – особенно на определенном периоде времени, пока вера не стала чем-то настолько очевидным и само собой разумеющимся что от дьоб более неотличима.

Логос вторгается через убеждение в трех наклонениях, снова соответствующих трехфункциональной индоевропейской системе:

в области практической жизни (жщЮ рсбкфйкЮ); в области достоинств, добродетелй, связанных с честью  славой -- ἁсефбЯ; в филофоской области, где он представляет собой речь о сущностях (пὐуЯб) как определния, вынесенные из области сущего в область Логоса (т. е. в мир, как Welt, кьумпт) -- льгпт пэуЯбт ἧ ὁсйумьт.

На каждом уровне убеждение меняет структуру всего: всего комплекса практической жизни, структуру достоинств в мире чести и структуру философского (научного) знания. В соответствии с тремя «мирами» меняется либо вещи и телесные предметы (практическая жизнь), то есть что обыватель сегодня называет «реальностью», либо ценности и нравы, либо философия. Поэтому область убеждения есть область истории Dasein’а. Его экзистирование в истории сводится к повествованию об убеждении. Она развертывается от веры к вере, то есть представляет собой игру рЯуфйт, составляющую ткань истории. При этом очевидно, что речи о сущности важнее и принципиальнее речей о доблестях, а речи о доблести – основательнее речей о практической жизни. Убеждение и его продукт, вера, таким образом, иерархизируются в трех типах проявления Логоса: высшей формой является философское убеждение (речь о сущностях), ей подчинено аристократическое убеждение о морали, и наконец, убеждение и наставления в практической жизни следуют за первыми двумя, черпая из них те положения дьоб, которые берутся в свою очередь как само собой разумеющиеся, но которые при этом суть не что иное, как рйуфеЯт более высокого уровня.

Льгпт и дьоб

Хайдеггер рассматривает структуру убеждения. С его точки зрения, это и есть главный предмет риторики. Но когда мы рассмотрели, что есть дьоб, сама риторика приобретает особый онтологический смысл. Дьоб есть сфера онтического, данного нам непосредственно. Мы не можем воспринимать окружающее сущее вне дьоб. Дьоб определяя как есть то, что есть, подспудно определяет и что есть (а чего нет). Упорядочивание сущего всегда что-то акцентирует, что-то делает второстепенным, что-то выносит на периферию, а что-то упускает из виду. Периферийное и даже упущенное из виду остаются сущим, но его далекое место и малое значение в порядке дьоб, настолько умаляет его как сущее, что оно представляется почти не сущим. Чтобы распознать и обозначить его как сущее, необходимо перестроить дьоб. Поскольку риторика есть зона убеждения, которое в свою очередь порождает веру, а так, со своей стороны меняет структуру дьоб, то риторика приобретает онтологический характер, сопряженный с порядком сущего. От риторических структур зависит в конечном счете, что есть, а чего нет, ведь человек не может воспринимать сущее без упорядочивания, в противном случае оно слилось бы в неопределенный и бессмысленный ком. А упорядочивание сущего есть поле дьоб. Риторика как искусство убеждения перестраивает это поле, значит, оно затрагивает сущее. Это очевидно на всех трех уровнях – наставления в практической жизни напрямую затрагивают окружающий человека мир и отношения с ним, речи о доблести меняют более глубокие установки в ценностных ориентирах, а философия вообще перестраивает, утверждает или ниспровергает высшие структуры сущего – то есть сущности (пэуЯб). В этом смысле и риторические приемы приобретают онтологическое значение.