Казахстан И Россия (стр. 17 )

Но родственники нашли предложение Махаша неприемлемым. По их мнению, такое решение Махаша было бы явным проявлением неуважения к народным обычаям, и выбрали для роли сватов двух-трех влиятельных людей из своего числа, людей напористых, тучных и алчных, которые, на их взгляд, ни в чем не уступали Бегали.

На деле же получилось так, как предполагал Махаш. Бегали, оказывается, искал подвоха в каждом слове гостей, стал требовать соблюдения всех многочисленных, ставших уже косными правил сватовства и будущей свадьбы, цель которых была одна - нажиться на чужом добре. Отца, оказывается, поддержала и дочь - будущая невестка Махаша.

Узнав о неудачном визите своих самоуверенных родичей, тоже приверженцев отживших свое обычаев, Махаш с огорчением заметил:

- Не послушались и ввергли меня в пучину унизительного торга. Упреки Бегали причиняют боль. Но делать нечего, придется отдать Бегали сорок яловых и сто дойных овец, как того он требует за дочь.

Махаш старался сохранять спокойствие. Требования Бегали были выполнены, и свадьба состоялась. Но отношение между Махашем и Бегали не сложились. Да и недолго длилась совместная жизнь молодых. Через несколько лет сын Махаша тяжело заболел и скончался. По истечении года после похорон сына Махаш решил не стоять на пути молодой женщины и вместе со всем ее приданным отправил невестку в ее родной аул.

Перед отъездом невестки сказал ей:

- Доченька, в твоем несчастье повинен и твой родной отец. Я всей душой за наши добрые обычаи, но против того, чтобы оценять родное дитя как товар и продавать его за скот. Мне было обидно, что во время сватовства ты тоже думала о добре. О добре, которое получат твои родственники, ты переживала больше, чем мечтала о будущем счастье со своим избранником. Когда душа помутнела от корыстолюбия, приходит горе. Дай Аллах тебе удачи, доченька. Ты молода и имеешь все права, чтобы устроить свою жизнь.

Еще один пример, имеющий немаловажное значение, касающихся идейного наследия предков и обычаев. Бывая в разъездах по аулам, Махаш брал с собой ездового, который одновременно выполнял обязанности слуги. В народе такого человека называли куманшы. В дальнюю дорогу брали несколько человек, включая писаря, вестовых и рассыльных. Во время обеда или ужина кто-то из куманшы должен был вместо слуги разрезать мясо на мелкие кусочки.

Однажды хозяйка дома, стараясь угодить высокому гостю, поставила мясо, только что снятое с огня, на дастархан. Куманшы тоже поторопился, не задумываясь, взял дымящееся мясо в руки, чтобы покрошить его, обжегся и стал судорожно дуть попеременно на свои пальцы и горячее мясо.

Махаш не выдержал, глядя на его глупость, и сделал замечание:

- В нашем народе не принято дуть на еду, которую собираются есть. Дуют на рану, вдыхают воздух в умирающего человека, который на волосок от смерти, чтобы спасти его или хотя бы на мгновение продлить ему жизнь. Ты что, не слышал об этом? - И продолжил: - Надо относиться к каждому слову дедов, как к ценности, сродни золоту, а к жизненному опыту их как к бесценному наследию. Добрые обычаи и традиции - это образ и суть твоего народа. Советы, высказанные от чистого сердца, должны откладываться в памяти, запомни это, сынок.

Для многих была очевидна его откровенность. Он говорил: «Глупый человек, что труха», что было сказано известному Бию Бегали. Выходец из подрода Тазике адаевец Мукиш сын Мунайтпаса был джигитом открытого нрава и трезвого ума, обладаюидим сметливостью и точным выразительным словом. В народе его уважали. Махаш тоже относился к нему с уважением и любил как родного брата. Мукиш знал об этом и всегда без стеснения говорил свое мнение и давал объективную оценку тому или иному событию или жизненному случаю. Однажды он оказался в ауле бериша Бегали и счел своим долгом на правах младшего по возрасту поприветствовать известного в округе бия. Он не учел того обстоятельства, что завистливый и чванливый Бегали терпеть не может людей, которым благоволит Махаш.

Когда Мукиш вошел в дом, бий Бегали важно полулежал на торе - почетном месте, вывалив свой огромный живот.

- Приветствую вас, старший брат, ценитель мудрых заветов дедов! - поздоровался он.

Бегали молча махнул рукой, давая понять гостю, что он должен убираться восвояси. Мукиш был поражен бестактностью бия.

- Я вижу, жирная пелена застлала вам глаза! - бросил оскорбленный джигит в сердцах, выходя из дома. - Отныне вы не достойны человеческого приветствия!

Слова Мукиша вонзились в сердце Бегали как стрела. Он тут же позвал своих вооруженных джигитов и распорядился:

- Поймайте этого наглеца и отхлестайте доирами, но так, чтобы никто не видел!

Джигиты не посмели ослушаться именитого родового бия и выполнили его распоряжение в точности как он сказал.

И все же этот неприглядный проступок бия со временем стал достоянием гласности, и люди стали сторониться Бегали.

Как-то в одном ауле собрались вместе известные бии двух округов Букеевской орды, и бий Жантурган - сородич Мукиша, с неприятием поглядывая на Бегали, обратился к правителю Махашу с вопросом:

- Что выдает глупого, чванливого человека? Как его распознать? Махаш ответил стихами:

Человек, лишенный ума, что труха,

Он слеп, душа его грязна, словно слоем пыли он покрыт.

Подвоха от каждого он ждет, бедняга.

Гиене мерзкой он подобен, непригляден на вид.

Побледнел сидящий рядом с ним его сват бий Бегали, поняв, что речь идет о нем. Со временем сваты стали отдаляться друг от друга, и причиной разлада, возможно, в числе прочих, была и нелестная характеристика, которую дал Махаш бию Бегали, который сделал ответный шаг в другом случае. В Нарыне выездным парадным экипажем, запряженным тройкой лошадей на манер русских, первым использовал правитель Махаш. Глядя на него, такими упряжками стали пользоваться и другие правители, а также самые зажиточные из местных баев.

Как-то в пути, выезжая из одного из встречных аулов, возничий обратился к Махашу:

- Ак коке, одна из наших пристяжных, серая в яблоках лошадь, выпадает из упряжки, сбила ногу, устает в долгой дороге. Было бы лучше заменить ее другим конем. У вашего свата Бегали в упряжке ходит резвая запряжная. И статью вышла и бег ее на загляденье. Вот бы нам такого ходкого коня!

Махаш, неравнодушный к добрым коням, встрепенулся:

- И за чем дело стало? Поехали завтра же в аул Бегали!

Похоже, у Бегали соглядатаи были и в окружении правителя. В самом скором времени решение Махаша стало достоянием бия. Поднаторевший в различного рода интригах хитрый бий без особого труда придумал уловку, способную сохранить ему и коня, и оставить Махаша с носом, как того он давно желал. Он повелел прислуге сделать за домом новую привязь для лошадей, расстелить от нее до самого дома ковровую дорожку. Потом наказал жене:

- Когда подъедет Махаш, ты должна встретить его с трепетной угодливостью, как тростник, стелющийся под ветром. Сразу же проведи его в дом. Вели тут же зарезать жирную ярку, положи все мясо разом в казан. Когда расстелишь дастархан и сядете за чай, и я поспею. Дальше я сам все устрою.

Отдав распоряжения жене. Бегали сел на коня и направился в соседний аул, будто бы по неотложным делам.

Жена Бегали - пожилая женщина - в точности выполнила наказ мужа.

В условленное время и Бегали подъехал к своему дому. Войдя в дом, он сделал вид, что искренне удивлен неожиданным визитом свата.

- Ау, дорогой сват, что же вы не дали весть о своем приезде? Я бы сам встретил вас! - затараторил он с подобрастием. - Хорошо ли встретила вас ваша сватья? - И нарочито хмуро повел взглядом на жену: - Наверное, не так, как положено встречать высокого гостя!

- Нет, сват, я в своей жизни повидал немало, - ответил ему Махаш. - Знаю людей и познал уважение. Но с таким почетом, которое оказала мне моя сватья, я не встречался. Я благодарен ей.

Бегали усмехнулся:

-  Не знаю, не знаю. Как бы она не заслужила проклятия!

-  Как понять ваше недовольство? - удивился Махаш.

-  Очень просто, дорогой сват. Женщины считаются одним из проклятий на этом свете.

-  О чем вы? Разве жена не опора в жизни и не хозяйка очага?

-  В народе считают, что одно из трех проклятий - это женщины. В самом деле, когда издалека на изнуренном коне до тебя добирается родич или друг, которыми дорожишь больше жизни, неизвестно, как в твое отсутствие их встретит твоя жена. То ли с радушием, как ясное солнышко, от которого на душе светло, то ли хмуро, как пасмурный день, того и гляди сейчас заметет стылым снегом: видите ли, у нее болит голова или ноют ноги... Не-ет, в народе знают, что женщина - первая напасть.

-  А вторая? - мрачнея, спросил Махаш.

- Это конь, которым дорожишь больше всего на свете. Ты спешишь взнуздать его, а он завидев тебя, отводит голову, зло фыркает и норовит лягнуть. Разве это не проклятие? Но есть проклятие и похуже. Скажем, ты держишь доброго коня, считая его крыльями джигита, как опору на чужбине, верного друга в нелегком переходе, а к тебе заявляется родственник или знакомый и начинает выпрашивать твоего коня... Упаси аллах от такого наваждения!

Махаш, выслушав тираду свата, молча поднялся и, не дожидаясь положенного угощения, сел в экипаж и поехал домой.

Махаш, знающий цену слову, иногда давал оценку известным биям, с которыми приходилось часто общаться при решении различного рода тяжб. Не всегда эти бии поступали по справедливости, да и отличались они друг от друга своими качествами. Слова Махаша выдавали приметливость и точность в оценке людей, но часто бывали ироничны и критичны. В народе и по сию пору вспоминают одно из таких искрометных высказываний Махаша:

Бегали - образец косности среди беришей,

Атембек - разборчив и капризен у адаев.

Жантурган и Бектурган - гордость

В кругу недалеких людей, хотя они мои друзья.

И если эти бий вершат судьбами людей.

Значит нынче в цене своеволие и диктат.

Люди и поныне считают, что Махаш не ошибся в оценке этих людей.

И шутки ровесников относились к разряду важнейших средств исправления человека. Бий Жантурган из рода Адай был ровесником Махаша. Они дружили. Однажды, приезжая к Махашу в урочище Жамбай, он пустил коня галопом и осадил его у самых дверей. Махаш понял, что Жантурган сделал это неспроста и сделал ему замечание:

- Я полагал, у меня есть Жантурган-ровесник, а ты, оказывается, что ни на есть хулиган-ровесник! Кто же подъезжает к дому друга галопом?

Жантурган, не раздумывая долго, ответил:

-  Ты у нас ведь хрупкий сосуд из чистого стекла, а я - острый железный топор. Обыкновенный топор! Если задену тебя ненароком, со звоном разобьешься на мелкие осколки. Видишь, уже не выдерживаешь.

-  И вправду ты бузотер, - покачал головой Махаш, видя, что Жантурган и извиняется неуклюжим способом.

Прошло немало лет. Как-то Жантурган в своем родном урочище Мынтобе с блеском уладил тяжбу двух сторон, которую никто до него не мог решить так, чтобы и истцы, и ответчики остались довольными. Выигравшая сторона сделала Жантургану дорогой подарок, от которого мало кто был бы в силах отказаться. Но противная сторона
этот подарок посчитала как взятку. Услышал об этих обстоятельствах и Махаш и при встрече с Жантурганом упрекнул его:

- Ты называл себя острым железным топором, но в старости, похоже, лезвие притупилось и покрылось ржавчиной.

Понял Жантурган, что имеет ввиду ровесник, и на этот раз извинился простыми, обыкновенными словами, признав, что допустил оплошность, достойную порицания друга.

Как-то Махаш увидел подъехавшего к дому своего ровесника - бия Жантургана и, не давая тому сойти с коня, спросил:

-  Жантурган, у меня один вопрос к тебе, сперва дай на него ответ.

-  Задавай свой вопрос, - кивнул ему ровесник.

-  Ответь: в чем счастье и в чем несчастье человека?

Жантурган, сидя на коне, тихонько погладил по своему выпирающему животу, потом тронул коня и молча поехал прочь.

Махаш недоуменно посмотрел ему вслед. Прошло немало времени, и однажды при встрече Махаш обратился к Жантургану:

- Жаке, ты не ответил на мой вопрос, который я задал на нашей
предыдущей встрече.

Ровесник ответил ему, не задумываясь:

-  Ты ошибаешься, Махаш. Я ответил тебе тогда же. Неужели не понял?

-  Не понял, Жаке.

- В этой непостоянной жизни счастье заключается в том, чтобы наесться до отвала, переварить эту пищу, затем в степном раздолье, на свежем воздухе, облегчить желудок... А несчастье, если нет у тебя всего этого.

Махаш не принял всерьез его слова, поморщился, словно от боли.

-  Я ждал от тебя мудрых слов, плод недюжинного ума, а ты вместо этого расписал нескончаемую отрыжку человека, обслуживающего свою утробу, - ответил с огорчением Махаш. И повернул на шутливый тон, принятый в общении сверстников: - Мне кажется, ты из тех болтунов, которые ходят, как ездовая лошадь, а резвятся как стригунок.

-  А мне кажется, ты умрешь от голода! - ответил Жантурган тоже со смехом, но почему-то глядя в сторону, словно что-то предчувствуя.

Прошло немало лет. Махаш тяжело заболел, у него развился рак пищевода, он не мог сделать даже глотка воды и оправиться. И вспомнил Махаш, страдая от жестокой болезни, слова своего сверстника.

- Жантурган, оказывается, святой человек. Как же это я не обратил внимания на его слова? - проговорил он, печально улыбаясь. И нашел силы пошутить: - Сверстники часто не воспринимают всерьез слова друг друга. Побеждает привычность общения. А ведь этого не должно быть!

Значительное место в политике правителя Махаша занимало положение молодого поколения и надежда на них. Младший сын Махаша Шерфаиз готовился пойти в русскую начальную школу, которую в ауле открыли благодаря настойчивым усилиям правителя. Махаш придавал большое значение этой школе, в которой казахские дети могли получить образование, не покидая родной аул. Он вручил своему малолетнему сыну несколько тетрадей, и на одной, на первой странице тетради написал свои пожелания.

Получится, сын, познать величие.

Не смей задирать голову, -

Неизвестно, что ждет тебя впереди.

Что бы ни было, будь скромным.

Завистливости избегай.

За дело принимайся энергично,

И старайся завершить его достойно.

Никогда не поддавайся спешке.

Она обернется лишь огорчением.

Этот случай, видимо, произошел зимой. С наступлением сумерек люди управились с хозяйственными хлопотами, скот был загнан во дворы и сами садились за ужин.

С улицы донесся чей-то незнакомый голос, и на него из дома выбежал малолетний сын Махаша Шерфаиз. У дома стояла верблюжья упряжка и на самом верху повозки, загруженной сеном, сидел запорошенный снегом старик, придерживая вожжи.

-  Чей это аул? - спросил он, увидев мальчугана.

-  Черкеша Махаша, - ответил мальчик.

-  Вот как! - отреагировал старик. - Тогда скажи хозяину дома, что путник которого в дороге застала ночь, просит разрешения переночевать в его доме.

Мальчик, получавший русское воспитание, с удивлением смотрел на старика, который едва виднелся на самом верху воза сена. Эта картина была ему в диковину.

- А как мне сказать: кто вы и откуда держите путь? - спросил он.

Подобные вопросы в казахских аулах не принято задавать путнику и это, похоже, покоробило старика, озябшего и уставшего от долгой зимней дороги. В аулах сперва привечают путника, потом уже начинаются расспросы. И старик ответил мальчику с некоторым недовольством:

Зимовка наша, если вам нужно знать,

Находится в долине Шынгырлау.

Летовка наша, если хотите знать,

В степях близ рек Уил и Киыла.

Еще доложу, зовут меня Шернияз,

Сыном муллы Жарылгапа я буду,

В словах я знал толк всегда.

Но впервые, признаюсь, встретился с чудом.

Когда путника не пускают заночевать,

Пока не узнают кто он и откуда родом.

Услышав эти слова старика от малолетнего сына своего, Махаш заторопился на улицу.

- Сын наш допустил оплошность, извините, аксакал! - обратился он к старику. - Заезжайте во двор, будьте как дома.

После этого Махаш, говорят, задержал у себя в гостях совершенно незнакомого человека на несколько дней, чтобы загладить вину.

Во время бесед с друзьями или известными в округе мудрыми аксакалами Махаш сажал рядом с собой малолетних детей хозяев дома, в котором останавливался, будучи в пути, или своих внуков, если встреча происходила в его доме. Стремился к тому, чтобы дети набирались ума-разума, слушая беседы взрослых, и требовал от всех, чтобы к этим детям относились с таким же уважением, которое оказывают гостям.

Одна из его женге, видя такое трепетное отношение Махаша к детям, однажды спросила его:

-  Дорогой деверь, мы все привыкли считать, что в нашем крае ты самый образованный и благородный человек. Поэтому мы относимся к тебе с большим уважением, ставим тебя превыше всего. Но ты, где бы ни был, сажаешь детей на самое почетное место, ставишь выше себя. Как это понимать? Это проявление любви к детям или есть какой-то другой смысл, недоступный нам, простым людям?

Это не просто любовь к детям, а уважение, - ответил Махаш. - Уважение к будущему поколению. Дети должны знать, как жили их деды и отцы, знать их помыслы и дела, знать наши взаимоотношения. Поэтому я ставлю детей выше себя. Они наше продолжение, и я считаю своим долгом оказывать им внимание и прошу всех относится к ним, как к самым почетным людям в нашем кругу.

Алашский бий Шора как-то спросил Махаша:

- Всех своих детей ты посылаешь в Астрахань и Казань, чтобы они получили образование на русском языке. Желаешь, чтобы они стали крещенными и, как чиновники, верно служили русскому царю или же хочешь, чтобы они стали правителями, о которых, как о тебе, говорили бы как о народном заступнике и степном гении?

Вопрос был, что называется палка о двух концах, но Махаш ответил, не задумываясь:

- Обе цели не важны для меня, уважаемый Шора. Важно, чтобы дети были полезны своему народу. Не будет толку от наших детей, если они будут читать Коран и считать себя рабами аллаха, и всю жизнь разводить скот, держа в руках курук. Вместо этого они должны овладевать западными и восточными знаниями и культурой, знать семь языков, стремиться овладеть техникой, учиться навыкам, которые помогут создать промышленность и внедрить хлебопашество. Для этого и надо давать им образование на русском языке. Если сегодня всему этому будут стремиться мои дети, завтра, глядя на них, их примеру последуют твои дети. Только тогда в будущем наш народ может стать равным другим просвещенным народам.

Махаш вел беседу в своем доме с аульными аксакалами, как обычно решая какой-то хозяйственный вопрос, когда частый плач ребенка, раздававшийся в соседней комнате, стал мешать разговору.

Махаш, потеряв терпение, подал голос:

- Кто-нибудь есть в соседней комнате? Неужели нельзя утихомирить ребенка?

Но ребенок совсем раскапризничался, и у Махаша испортилось настроение.

Бий Жылкелди из рода Алаша попытался успокоить правителя.

-  Ак коке, не обращайте внимания. Ребенок - есть ребенок, его ведь трудно унять.

-  В том-то и дело, что ребенок! - раздраженно сказал Махаш. - Можно же дать ему воды или еды, занять игрушками! Он - ребенок, но есть же взрослые! Что, родители не знают, почему плачет ребенок?

-  Нет, Ак коке, вы ошибаетесь! Дело не в родителях, а в ребенке, - возразил Жылкелди. - Видите, он не слушает увещеваний родителей!

-  Ну, хорошо, ребенок что-то хочет! Ведь так? Неужели нельзя догадаться!

-  А вот я стану ребенком, - предложил вдруг Жылкелди. - Буду капризничать, попробуйте угодить мне.

И он издал что-то похожее на детский плач.

-  Что хочешь? - принял игру Махаш.

-  Молока, - промямлил Жылкелди.

Махаш попросил домашних, принести молока.

-  Нет, хочу воды! - завопил как ребенок Жылкелди. Принесли воду.

-  Разбавь молоко водой! - последовало требование. Махаш смешал воду с молоком.

- Почему смешал? - снова захныкал Жылкелди, подражая ребенку. - Теперь раздели молоко и воду! Надо было разбавить!

Махаш смущенно рассмеялся.

- Вы правы, - признался он. - В этом беспокойном мире, оказывается, самое трудное - успокоить ребенка, а не аулы, недовольные чем-то.

В жаркий летний день Махаш ехал в легкой упряжке с сопровождающими людьми в дальние аулы. Вспотевший и уставший от невыносимой жары Махаш спросил:

- Есть какой-нибудь аул поблизости?

Кто-то из его помощников сказал, что немного в стороне находится аул бия Куаныша из рода Бериш.

- Тогда поворачивайте коней, - распорядился Махаш. - И
поприветствуем Куаныша, и отдохнем. Да и пообедаем у него, прежде чем продолжить путь.

Хотя Куаныш был красноречивым человеком и обладал богатым образным языком, но жил более чем скромно. Услышав от высланного вперед посыльного о том, что едет Махаш, он попросил было домашних подмести дом и постелить на торе для гостей одеяла, но игравший в доме единственный малолетний сын заупрямился вставать, поднял крик. Раздосадованный его упрямством, Куаныш молча сгреб его и нескольким нахлестом привязал крепко к косяку и выбежал наружу встречать высокого гостя.

Проходя в дом, Махаш увидел мальчика, привязанного во весь рост к косяку, и воскликнул:

-  Ой, Куеке, что такое? Почему привязали ребенка? К детям следует относится как к святым!

-  Махаш-агай, какая может быть святость, если мальчик в своем баловстве переходит через край? - вежливо ответил Куаныш гостю, старшему его по возрасту. - По-моему за проступок следует наказывать каждого, будь он простолюдин или хан, не говоря о родном сыне.

Махаш улыбнулся, соглашаясь с ним. И в последующем стал доверять молодому бию улаживание трудных дел, то и дело возникающих в округе.

Как-то, беседуя со средним сыном Фазылом, Махаш, говорят, дал ему такие наставления:

Гони прочь от себя щегольство,

Избегай хвастовства и лести.

Думай над каждым своим шагом.

Остерегайся людей нечестных.

Не принимай решений поспешно,

Чтобы пред людьми не было стыдно.

И не прибегай, сын, к обману.

Чтобы оправдать свою ошибку.

Трудись на благо народа без устали.

Основываясь на справедливости.

Не обижайся на людей попусту.

Пятном это ляжет на душу.

Увидишь добрый пример однажды.

Следуй ему неустанно.

Мудрое слово и идеалы

Прими, сын, сердцем на всю жизнь.

Будь примером для идущих следом,

Чтобы оставить на земле доброе имя.

Разумеется, эти наставления надо воспринимать, как сказанное не только своему сыну, а всем казахским детям.

Самой насущной мечтой Махаша как отца была воспитание своих детей так, чтобы они стали достойными уважения среди граждан. Аксакал Тышканбай слыл в аулах человеком, который на голову выше самых мудрых людей, и повсеместно пользовался уважением, сродни поклонению. Разъезжая по гостям, он однажды заехал в аул Махаша. Это была пора, когда в отцовском ауле проводили свои летние каникулы старшие сыновья Махаша - Амиржан и Джамилжан, обучавшиеся в Казани.

Во время беседы аксакал заметил:

-  Махаш, ты с малых лет обучаешь детей в городе, хочешь, наверное, воспитать их достойными для должности правителя? Желаешь, наверное, чтобы в народе говорили: «Это - сыновья Махаша, они выросли, глядя на своего образованного отца»?

-  Нет, Тышканбай-агай, - возразил ему Махаш. - Не к лицу живой душе обособляться от людей и стремиться непременно стать правителем, наоборот, надо стремиться стать гражданином, полноценной личностью, которого народ воспринимает как частицу себя и ценит, но ценит по-настоящему. Я готовлю детей не к управлению народом, а к служению родному народу. Они должны быть сыновьями не только Махаша, а народа шести алашей, и оберегать его достояние точно так, как воротник дорогой шубы оберегает самое уязвимое место человека - его горло.

Аксакал Тышканбай кивнул, довольный ответом Махаша.

Беседы правителей не всегда проходили в доверенной форме. Это было позволительно ему. Правители Махаш Бекмухамбетов и Лубакир Акбаев в качестве представителей казахов Букеевской Орды или, как в те времена называли, Внутренней Орды были в Петербурге на приеме царя. На приеме они подробно рассказали о жизни населения Орды и представили свои предложения, которые на их взгляд должны способствовать улучшению положения коренного населения. Предложения и просьбы касались в основном помощи аулам, пострадавшим от джута, построения новых школ, организации медицинской экспедиции в степных районах и пересмотра дел людей, осужденных несправедливо.

Многолетняя работа Махаша на должности правителя была отмечена высшей государственной наградой – орденом Святой Анны 1-ой степени на банте.

Оба правителя были одарены императором ценными дарами.

На обратной пути Махаш и Аубакир должны были со станции Красный Куть ехать в свои округа. Путь Махаша лежал в сторону Астрахани, а Аубакир направлялся в Камыш-Самару, где находилась его ставка.

Перед тем как попрощаться Аубакир обратился к Махашу со словами благодарности:

- Вы и по возрасту, и по положению будете мне старшим братом, - сказал он. - Хотя я и раньше был наслышан о вас, но впервые выпал случай быть с вами в долгой дороге и делить с вами пищу. Живем и работаем в местах далеко отстоящих друг от друга, пришла пора попрощаться нам. Я с благодарностью восприму все ваши советы, агай, ваши замечания и пожелания. Может я каким-нибудь опрометчивым словом или непродуманным поступком, свойственным молодости, огорчил вас, если таковое было, прошу простить.

-  Мой младший брат, твои слова уместны, - ответил ему Махаш. - Говорят, цену человека узнаешь в долгом пути. Я убедился, что ты обладаешь человеческими качествами на зависть многим. Благодарен судьбе, что нашел доброго попутчика. Пусть тебе во всем сопутствует удача.

-  И вам большое спасибо, агай. Но попрощаться только словами, по-моему, то же самое что есть всухомятку, - продолжил Аубакир. - Примите в знак уважения этот жаргак, который я пошил специально на прием к царю.

Махаш и раньше обратил свое внимание на дорогой жаргак, пошитый золотыми нитями, потому был рад подарку.

- Спасибо, мой дорогой брат! - прочувствованно поблагодарил он Аубакира. - Живем далеко друг от друга, вряд ли удастся скоро увидеться. И этот подарок будет мне напоминать о тебе. Если у тебя есть какая-нибудь просьба ко мне, говори, постараюсь выполнить.

-  Есть у меня одна небольшая просьба, агай. Скажу сейчас, не дожидаясь другого удобного случая, потому что она не касается лично меня. Из нашей степной стороны немало моих земляков каждый год едут к вам, в Жамбай. Едут наниматься к русским и вашим состоятельным людям. У вас и озера, и рыба, которой полны эти озера, и неводы, которых у степняков нет, и умение ловить рыбу. Значит, и заработок их в ваших руках. Если вас не затруднит, отнеситесь к моим землякам благосклонно, поддержите их, пусть их не обижают.

-  Хорошо, помогу, чем могу, - заверил его Махаш, видя, что его молодой друг печется об участи простых людей.

По приезде домой Махаш долго и с восхищением рассказывал своим землякам о молодом правителе из Камыш-Самарского округа и поручил всем баям и биям проявлять особую заботу о степняках, прибывающих к ним наниматься во время весенней путины.

Он живо интересовался жизнью крестьян и рыбаков. Объезжая места рыбных промыслов, вышел на артель, которая на морском лимане тащила невод с уловом. Он остановил повозку, глядя на рыбаков, среди которых увидел степняков из Камыш-Самарской стороны.

Невод тащили шестнадцать джигитов, стоя в одну линию, невод был полон рыбы, и джигиты, потные и усталые, покрикивая друг на друга, тащили невод изо всех сил. Вода кишела от крупной и мелкой рыбы, пытаясь прорваться из сетей, дорога была каждая минута.

Махаш послал своего посыльного к старосте артели, чтобы расспросить его о делах, о том, как работают степняки и сколько они зарабатывают. Но посыльный вскоре вернулся один. Оказалось, староста отослал его со словами: «Не могу отлучиться, рыба может прорваться, и мы останемся ни с чем! Если правитель спешит, пусть едет, а степнякам мы помогаем, как он распорядился».

- Какая разница когда вскипит молоко - сейчас или чуть позже, - сказал он себе, довольный тем, что к просьбе молодого правителя Аубакира его земляки отнеслись серьезно.

Начиная с этой путины число степняков, приезжавших наниматься в местные рыболовные артели, значительно увеличилось, и уезжали они осенью домой с хорошими заработками.

Сын не дотягивается до отца. Через несколько дней Атембек снова навестил Махаша.

-  Атембек, в народе говорят, что сын рождается хуже отца на целое ведро, - обратился к нему Махаш с грустью. - Конечно, сказано образно, но верно ли это утверждение? Мой отец Шолтыр был человеком необразованным, не выезжал далеко от родных мест, не запомнился славными делами, разве что был состоятельным и считался бием. А я, его сын, получил надлежащее образование, освоил двенадцать предметов в учебном заведении, стал правителем округа Букеевской Орды. Так ли уж верна народная пословица?

-  Не знаю, рождается ли сын хуже отца или наоборот, - ответил Атембек. - Но скажу о том, что вижу - ты тянешь в худшую сторону от отца не на ведро, а на целый пуд.

-  Как это? - Махаш был озадачен словами бия.

-  А вот как! Когда умер Бекмухамбет, Шолтыр поставил своему отцу купольный мавзолей в живописном месте Сасыктау - Пахучей горе. Красную глину для мавзолея по его просьбе месили на молоке белых кобылиц, добавляя сечку из шерсти черных овец. Для того так делал Шолтыр, чтобы мавзолей пережил века. Тебе же не только не удалось оказать последних почестей своему отцу Шолтыру, ты даже не знаешь, где он сложил свои кости.

-  Так мне и надо, - задумчиво кивнул Махаш, выслушав Атембека. - Жир к телу овцы, не человека. Как не говори, а нельзя сомневаться, что сын никогда не дотягивает до отца.

- Вот поэтому поднимайся, Махаш, пересиль горе. В народе не зря говорят: «Горюя, не осилишь горе». Тебя ждут дела. Те самые славные дела, которых люди ждут от просвещенного человека.

Убедился Махаш в том, что в народе не зря называли Атембека самым мудрым бием, для которого правда превыше всего.

Прошло несколько лет. Однажды летом бий Атембек решил проведать Махаша и поприветствовать его, как поступают казахи, когда проходит некоторое время. Послал весть в аул Махаша о своем визите.

Махаш, души не чаявший в своем друге и сверстнике, стал готовиться к тому, чтобы достойно встретить его. Он повелел поменять стоянку аула и вырыть новый колодец. Но гость, отведав чаю, поставил фарфоровую чашку вверх дном, давая понять, что закончил с чаепитием.

- Атеке, дорога была дальняя, вас, наверное, растрясло, да и дни стоят жаркие, попейте чаю, - сказал Махаш, пытаясь узнать, что не устроило гостя.

Атамбек, полулежавший с подушкой подмышкой, переменил позу.

- Вода отдает привкусом шерсти, - сказал он коротко.

Не ожидавший такого конфуза с гостем, к встрече с которым он тщательно готовился, Махаш от досады хлопнул себя ладонью по бедру, поняв, что допустил промах, и распорядился спешно выкопать в другом месте новый колодец. В самое короткое время у дастархана снова стоял горячий самовар. Чай, заваренный на воде из нового колодца, был вкусный. Атембек пил его долго и с удовольствием. Подоспело и свежее мясо. За дастарханом завязалась долгая беседа.

После отъезда гостя Махаш решил узнать всю подоплеку случившегося. Осмотрел место, где был вырыт первый колодец, расспросил старожилов и узнал, что семь лет назад на этом месте какой-то хозяин устроил купку овец. Вода, видимо, пропитала почву и, хотя с той поры прошло немало времени, запах овечьей шерсти сохранился.

Говорят, после этого случая Махаш называл Атембека - «Атембек - самый разборчивый бий адаев, если не капризный».

В ходе откровенного диалога выяснились многие обстоятельства, умел он прислушиваться к советам мудрых людей. Например, Махаш обратился к старцу Тышканбаю с вопросом:

- Агай, деды остерегали людей от десяти зол на свете, но самые знающие люди толкуют об этих десяти ущербностях по-разному. Как бы вы обозначили их?

-  Задавай свои вопросы, - ответил Тышканбай. И Махаш тут же спросил:

-  Что, по-вашему, означает самое первое из зол?

-  Потеря народом своего единства, - тотчас ответил старец.

-  А второе из зол?

-  Когда человек одинок среди людей, - грустно кивнул старик.

-  А третье?

-  Купаться в роскоши.

-  Четвертое зло?

-  Когда правитель, сидящий на троне, утаивает от народа свои мысли.

-  Пятое из зол?

-  Нападение жестокого врага, уповающего на свою силу и лишившего тебя возможности отправлять намаз пять раз на день, как положено истинно верующему.

-  Шестое из зол?

-  Болезнь, которой нет исцеления. Не говори, что не сказал, сынок.

-  На очереди седьмое зло, аксакал.

-  Ущербно для жизни, когда сын, взлелеянный тобой, умирает на твоих руках, - печально ответил старец. - Ты это изведал, дорогой Махаш.

-  Восьмое из зол?

-  Носиться бесцельно взад-вперед, оседлав упитанного темно-гнедого коня, вместо того, чтобы заниматься полезным для людей делом.

-  Девятое?

-  Девяностолетний твой отец, который лежит у порога, не зная заботы сына и невестки.

-  Десятое из зол?

-  Ах, сын мой, вижу, нет конца твоим вопросам! Самое большое зло - это дерьмо человеческое во всех его проявлениях.

Не согласился Махаш со старцем.

- Вы ошиблись, Тышканбай агай, - сказал он. - Дерьмо можно смыть, зло настоящее - когда человек гол, как сокол, когда у человека ничего нет. Он уповает на близких, но родственники, которые завидовали, когда он был состоятельным, отвернутся от тебя, когда ты останешься ни с чем. Ты становишься им в тягость, ты бельмо на их глазу, ты никому не нужен. И пусть их немного, но остаются рядом лишь единомышленники, остаются сострадающие. Они - самые умные и целеустремленные люди, ибо готовы принять участие в твоей судьбе. Человеческое тело стареет, но ум не дряхлеет. Ваши ответы выдают недюжинный ум, кто после этого осмелится сказать, что Тышканбай выпал из жизни, одинок среди людей или обижен судьбой? Тот, кто скажет это и есть дерьмо. А оно смывается, агай.

Обнял растроганный Тышканбай своего молодого друга, признавая, что зря обижался на него.

И заблестели глаза бия Сарета, который по первому зову старца сел вчера на коня. И сидели они, беседуя в тот день долго, подобно путникам, вышедшим в долгую дорогу в поисках истины.

Он улавливал пульс жизни, старался поддерживать бедных, был удивлен мудростью людей. В песках Нарына проживал бедняк Есказы, отличавшийся прямотой суждений и убедительной речью. Махашу долгое время не удавалось встретиться с ним. Однажды подвернулся удобный случай: Махаша пригласил в гости его коллега, правитель дальнего округа Бактыгирей, и среди людей, приглашенных правителем, оказался и Есказы.

Махаш не преминул поговорить с ним, и в свойственной ему манере, обратился к собеседнику с вопросами. Это был его испытанный способ узнать человека,

- Скажите, что, по-вашему, может быть горячее огня?

- Наверное, горе. Огонь можно залить водой, а как унять невыносимую тоску, которая гложет и способна свалить самого крепкого мужчину и самую стойкую женщину? Переживание, грусть-тоска, охватившие человека из-за потери самого дорогого на свете, которые гложут и разъедают душу, как ненасытный червь давят и разрывают грудь, - ничем не унять. По-моему, переживание горя, муки страдания жарче самого горячего огня, - ответил Есказы, и на его худом изможденном лице отразилось отчаяние.

- Что может быть выше голубого неба?

- Полагаю, выше голубого неба может вознестись человеческая гордыня. Небо становится бездонным, уходит ввысь в ясный солнечный день, смеясь над всем живым и гордясь своей недоступностью, но в пасмурный день опускается к самой земле, словно тянется ко всему живому. А человеческая гордыня, неуемная спесь и чванливость не знают предела. Они безжалостны и убивают самые благородные и возвышенные устремления людей, им нипочем бессмертные чувства и мысли.