Проблемы филологического образования (стр. 13 )

По мнению современного писателя Н. Ю. Климонтовича, «собственно воспоминаниями имеет смысл называть книги, в которых персонажи не списаны с прототипов и спрятаны за псевдонимы, но откровенно носят собственные имена»[173]. При этом Н. Ю. Климонтович подчеркивает, что приведенный им «критерий <…> тоже зыбкий: беллетрист остается и в мемуарах, претендующих на документальность, артистом и выдумщиком»[174].

В романе Василия Аксенова «Таинственная страсть», основанном на автодокументальном материале, герои имеют псевдонимы, появление которых автор объясняет следующим образом: «Желание создать образы реальных людей под реальными именами может вызвать у читателя раздражение и отторжение: они, дескать, были не такими и такого с ними не могло произойти»[175]. Аксенов подчеркивает, что он, «несмотря на близость к реальным людям и событиям, создает достаточно условную среду и отчасти условные характеры, то есть художественную правду, которую не опровергнешь»[176]. При создании романных образов реальных людей возникают «не клоны, не копии, а художественные воплощения, более или менее близкие к оригиналам. В связи с этим возникала потребность создать новые, хоть и созвучные имена»[177].

Примером «завуалированного» использования реальных имен в мемуарном произведении может служить также роман «Алмазный мой венец»[178]. Основная полемика вокруг этого произведения развернулась именно по вопросу отношения Катаева к персонажам. Сам автор, объясняя использование условных кличек «Скворец», «Соловей», «Журавль» и т. п., говорит: «У меня была своя задача — написать книгу о Революции, о людях, которые безоговорочно приняли Революцию и вращались в ее магнитном поле. И еще я считал своим долгом говорить правду, такую, как я знал <…>. Это свободный полет фантазии, основанный на истинных происшествиях, быть может, и не совсем точно сохранившихся у меня в памяти. В силу этого я избегал подлинных имен и даже выдуманных фамилий»[179].

Проблема представления имен реальных людей имеет место не только в автобиографических произведениях, но и в мемуарном творчестве, в частности, в мемуарах А. А. Фета. Книги «Мои воспоминания» (1890) и «Ранние годы моей жизни» (1893) являются документальным подтверждением вариативности написания имен героев. Автор очень часто прибегает к сокращению имен, дает имя без фамилии, представляет только инициалы, а иногда вообще оставляет лишь первую букву фамилии или имени. Все это требует от текстолога дополнительных затрат труда в установлении «зашифрованной» личности — работы с архивными материалами, опубликованными письмами, дневниками, летописями и другими источниками.

Попытаемся разобраться, чем объясняется вариативность написания имен в воспоминаниях Фета.

Известно, что во время работы над книгой «Ранние годы моей жизни» Фет был болен и самостоятельно писать не мог, поэтому прибегал к помощи секретаря — Е. В. Федоровой (Кудрявцевой) шесть лет — с 1886 по 1892 гг. Об этом свидетельствует письмо Е. В. Федоровой к А. В. Жиркевичу, в котором она пишет: «<…> я была у Афанасия Афанасьевича секретарем, заменяла ему глаза 6 лет и привязалась к нему всею душой, всем сердцем»[180].

М. А. Соколова в примечаниях к выпуску сборника «Вечерние огни» пишет: «В последние годы жизни Фета его друзья часто жаловались на
неразборчивость почерка поэта. Поэтому большинство писем написаны его секретарем Екатериной Владимировной Федоровой. Своей рукой поэт дописывал лишь заключительные строки писем. Тексты стихотворений, посылаемых в письмах и также переписанных Федоровой (возможно написанных иногда и под диктовку) мы называем в примечаниях “авторизованным текстом”, а не списком»[181].

А. Г. Гачева и С. Г. Семенова в комментариях к собранию сочинений Н. В. Федорова пишут об одном из писем к Федорову Фета: «Письмо написано рукой неустановленного лица (предположительно — рукой ), по всей видимости, под диктовку. Подпись и приписка на тексте письма принадлежат самому Фету»[182].

Многочисленные подтверждения участия Е. В. Федоровой (Кудрявцевой) в подготовке текста воспоминаний Фета содержатся в переписке Фета с некоторыми его корреспондентами. Так, например, в письме от 01.01.01 года Полонский сообщал Фету адрес Я. Г. Гуревича, редактора журнала «Русская школа», и указывал на возможный объем предстоящей публикации фрагмента фетовских воспоминаний в этом журнале. «Он будет очень польщен письмом твоим, — писал Полонский, — и тотчас же ответит о количестве листов ему потребных. — Вовсе не желаю заставлять Екатерину Владимировну лишнее переписывать, думаю только, что Гуревич все поместит, что ты соблаговолишь прислать ему (не в одном, так в двух и трех NN)»[183].

Сам Фет в письме к С. В. Энгельгардт от 7 июня 1891 г. сообщал: «Продолжаю я понемногу диктовать свои воспоминания с детских лет до гвардейской службы. Это целое море, в котором разобраться трудно»[184]. Таким образом, можно было бы предположить, что вариативное написание имен, произведение различного типа сокращений в тексте фетовских мемуаров не имеют отношения к автору, а принадлежат его секретарю Е. В. Федоровой (Кудрявцевой).

Фет, к сожалению, не увидел итоговый вариант мемуаров «Ранние годы моей жизни», так как книга вышла из печати после его смерти. Однако черновой вариант поэт, как мог, вычитывал, производил правки и готовил к публикации. Об этом в письме от 01.01.01 г., откликаясь на просьбу своего корреспондента сообщить о судьбе архива уже покойного поэта (умершего 21 ноября 1892 г.), Е. В. Федорова (Кудрявцева) писала: «<…> в прошлом году летом он кончил свою первую половину жизни «Ранние годы моей жизни». Эту книгу прошлой осенью начали мы печатать еще при жизни Аф<анасия> Аф<анасьевича>, но не напечатали до конца. Теперь она окончена и вышла в продажу, или вернее выйдет с 1-го сентября. Мы только что послали в газеты объявление о выходе книги»[185]. Поэтому нельзя вовсе исключать причастность Фета к произведенным сокращениям и вариативному написанию имен.

Проблему фетовского представления имен собственных в мемуарах впервые поднял в статье «Имя героя в воспоминаниях Фета»[186]. Составляя комментированный указатель имен к мемуарным книгам «Мои воспоминания» и «Ранние годы моей жизни», исследователь столкнулся с разнообразием форм репрезентации имен собственных в них. Анализ открывшегося явления привел ученого к следующим заключениям: «Фет постоянно разнообразит формы подачи имен героев в своих воспоминаниях: он то скрывает их за инициалами, то пишет целиком, он одно и то же имя может дать в разных местах книги двумя, тремя, четырьмя разными способами. Объяснить это технической небрежностью, которую проявил стареющий Фет при подготовке книг, нельзя: такое объяснение противоречит вполне профессиональному подходу Фета к литературному труду»[187].

Не вдаваясь специально в возможные причины отсутствия унификации в представлении имен собственных, М. В. Строганов посвятил свое исследование изучению различных форм имен в воспоминаниях Фета, систематизации и описанию этих форм. Так, он справедливо разделил представленные мемуаристом имена на две группы: «“стабильные” имена, неизменность которых обусловлена внешними социальными, профессиональными, национальными и культурными причинами, и “вариативные” имена, сокращенные, измененные в зависимости от намерения автора. Непременно стабильны имена исторических лиц, мифологических героев и литературных персонажей, которые в разной мере и по разным причинам освящены традицией. Имена же реальных современных лиц обычно вариативны»[188].

Именно «вариативные» имена оказались измененными в зависимости от намерения автора. Вариативные имена ученый подразделил на три типа: трисоставные, двусоставные и односоставные, объясняя такого рода разделение общественным статусом, социальным положением, отнесенностью к «домашним именам» и др. причинами.

Попытка применения данной классификации к именам фетовских персонажей выявила ряд несоответствий. Так, например, к трисоставным именам М. В. Строганов относит всех знакомых Фета по гражданской и помещичьей жизни, в том числе П. П. Новосильцова, действительного статского советника, камергера, который в 1838–1851гг. был вице-губернатором Москвы, с 1851г. — рязанским губернатором; тульского помещика, знакомого Борисовых и Шеншиных[189]. В начале 1840-х гг. в его московском доме бывал Фет и одно время жил И. П. Борисов[190], для которого Новосильцов стал «самым близким и дорогим человеком»[191], а впоследствии — крестным отцом его сына Петра.

Имя Петра Петровича Новосильцова встречается в четырех различных вариациях, среди которых, как мы можем заметить, помимо трисоставной формы, имеется двусоставная и односоставная:

Трисоставная форма	Двусоставная форма	Односоставная форма
П. П. Новосильцовъ (РГ, с. 75,172) Петра Петровича Новосильцова (РГ, с. 205)	П. П. (РГ, с.172)	Новосильцова (РГ, с.172)

Аналогично обстоит дело с именами профессора московского университета, знаменитого историка Михаила Петровича Погодина, преподавателя Фета, магистра математики Павла Павловича Хилкова[192], декана факультета, на котором учился Фет, Ивана Ивановича Давыдова и Александра Ивановича Григорьева — секретаря в московском магистрате:

Трисоставная форма	Двусоставная форма	Односоставная форма
М. П. Погодинъ (РГ, с.116)	Михаилъ Петровичъ (РГ, с. 116) Мих. Петр. (РГ, с. 121) М. П. (РГ, с. 128)	Погодинъ (РГ, с. 116)
(РГ, с. 123)	Павелъ Павловичъ (РГ, с. 123, 124) Пав. Пав. (РГ, с. 124)	Хилковъ (РГ, с. 124)
Ив. Ив. Давыдовъ (РГ, с. 141) (РГ, с. 171)	Иванъ Ивановичъ (РГ, с.171)
Ал. Ив. Григорьевъ (РГ, с. 148)	Александръ Ивановичъ (РГ, с. 149) Алекс. Ив. (РГ, с. 149) Ал. Ив. (РГ, с. 193)

Такое количество несовпадений свидетельствует о том, что предложенная классификация имен является несовершенной, не решает проблемы разнообразного представления имен в воспоминаниях. Фет сокращает имена произвольно, вне зависимости от круга общения (родственные отношения или общение на определенной дистанции), от ситуаций, обстоятельств, вне какой-либо закономерности. И довольно редко такие сокращения можно обосновать. Приведем несколько примеров.

Имя Александры Николаевны Зыбиной – молодой красавицы-соседки, «добрейшей», по словам Фета, женщины, упоминается в мемуарах достаточно часто. Помещики Зыбины жили в селе Ядрино-Зыбино (второе название относилось к той части села, где находилась усадьба помещиков и церковь). Имение Зыбиных находилось в 3-х верстах от Новоселок, на дороге от Мценска. Их усадьба примыкала к левому берегу Зуши. Фет всегда с теплотою в душе отзывался о доме Зыбиных и гостеприимности его хозяев. Этот факт свидетельствует о доверительных отношениях между ними.  Н. Зыбиной на страницах мемуаров встречается в разных вариациях:

Александра Николаевна Зыбина (РГ, с. 13)

А. Н. Зыбина (РГ, с. 30)

Ал. Н. Зыбина (РГ, с. 35-36)

Зыбина (РГ, с. 13).

Имя героини обозначается в одном варианте криптонимом «А.», а через пять страниц — «Ал.». Логически объяснить данный факт непросто, так же, как и при исследовании имени обер-прокурора М. А. Дмитриева:

Мих. Ал. Дмитрiевъ (РГ, с. 212)

(РГ, с. 119)

Дмитриевъ (РГ, с. 119).

При изучении биографии обнаруживаются некоторые сведения, которые могли повлиять на характер его именования в мемуарах поэт. (1796–1866) — камергер, статский советник, обер-прокурор 7-го Департамента Сената, московский сенатор, критик, поэт, переводчик и писатель, автор «Мелочей из запаса моей памяти». Возможно, чтобы не компрометировать столь важную персону, Фет решил не употреблять его имя в полной форме.

Некоторые имена сокращены так, что без специальной дополнительной литературы личность описываемых установить трудно, так как автор на ближайших страницах повествования не дает никакой информации о них. Например: Н. М. О-въ (РГ, с. 154).

М. В. Строганов справедливо определяет «инкогнито» как студенческого знакомого Фета и Григорьева[193]. Из «Летописи жизни А. А. Фета», составленной , известно, что в начале 1839 года вокруг Аполлона Григорьева, — однокурсника Фета по Московскому университету, — начинает группироваться кружок студентов-гегелианцев, в который входил сын декабриста Н. М. Орлов[194]. Если обратиться к соответствующему фрагменту мемуаров, то можно увидеть, что спор между собеседниками был связан с гегелевским пониманием «отношения разумности к бытию»: «Возникали одни отвлеченные и общие: как, например, понимать по Гегелю отношение разумности к бытию?

— Позвольте, господа, — восклицал добродушный Н. М. О-въ, — доказать вам бытие Божие математическим путем? Это неопровержимо.

Но не нашлось охотников убедиться в неопровержимости этих доказательств» (РГ, с. 154).

Имена многих учителей Фета представлены автором мемуаров неоднозначно. Остановимся, к примеру, на именах и .

Михаил Петрович Погодин — историк, писатель, почтенный профессор Московского университета. В его пансионе Фет жил с января 1838 г. по февраль 1839 г., готовясь к поступлению в университет, а затем учась на 1 курсе. Погодин всячески поддерживал Фета в начале его творческого пути (РГ, с. 141, 215). В Погодинском «Москвитянине» состоялся журнальный дебют Фета (1841. № 11), в 1842 г. его стихи печатались почти в каждом номере этого журнала. П. П. Хилков — магистр математики — пользовался у Фета особой любовью и уважением.

и на страницах мемуаров упоминаются так:

(РГ, с. 116)

Погодинъ (РГ, с. 116)

Михаилъ Петровичъ (РГ, с. 116)

Мих. Петр. (РГ, с. 121)

М. П. (РГ, с. 128)

и

П. П. Хилковъ (РГ, с. 123)

Павелъ Павловичъ (РГ, с. 123)

Пав. Пав. (РГ, с. 124)

Хилковъ (РГ, с. 124).

Неоднократному сокращению в различных вариантах подвергается имя отца однокурсника Фета Аполлона Григорьева — А. И. Григорьева. Александр Иванович Григорьев — чиновник, по свидетельству Фета, «человек совершенно беспечный», «это основное качество он передал и сыну» (РГ, с. 149). Приведем пример вариантов написания его имени:

Ал. Ив. Григорьевъ (РГ, с. 148)

Александръ Ивановичъ (РГ, с. 149)

Алекс. Ив. (РГ, с. 149)

Ал. Ив. (РГ, с. 193).

Особый интерес для установления подлинности «зашифрованного» имени представляет некая Елена Б. Из мемуаров мы узнаем, что это возлюбленная Фета, с которой он вступал в переписку и несколько раз лично встречался. Елена Б., по словам Фета, отвечала ему взаимностью. Молодые люди скрывали свои отношения от общественности, по какой причине это было сделано, Фет не объясняет, но намерения у них, как им казалось, были самые серьезные. Известно, что Елена Б. материально поспособствовала Фету в издании его первого стихотворного сборника — «Лирического Пантеона». Влюбленные надеялись, что после выхода в свет этого сборника они будут более самостоятельными и им не придется скрывать свои отношения. Но их мечтам не суждено было сбыться. В XX главе книги «Ранние годы моей жизни» Фет описывает свое расставания с Еленой Б.:

«После обеда, приготовленного отцовским походным поваром Афанасием Петровым, отец, оставшись со мною наедине, вдруг сказал: “беспутную Елену Григорьевну я расчел, а девочек везу в институт. Матку-правду сказать, некрасивую глупость ты там затеял”» (РГ, с. 172). После этого письма от Елены Б. вдруг прекратились. Но однажды вечером Фет получил записку о встрече в назначенном месте, и тайная переписка вновь возобновилась, но на этот раз возражение выразил генерал Коровин из Ливенского уезда, в доме которого проживала Елена Б. «Зная Вашего батюшку, — говорил генерал Фету, — я уверен, что он ни в коем случае не даст своего согласия на подобный брак, и разглашать самому тайные свидания с девицей не значит восстановлять ее репутацию» (РГ, с. 176). После этого Фет был вынужден прекратить свои встречи с Еленой Б., личность которой до сих пор установить не удалось.

Фет представляет ее имя в разных вариантах:

Елена Б. (РГ, с. 162)

M-lle Б. (РГ, с. 169)

Б. (РГ, с. 169)

Елена (РГ, с. 170)

Елена Григорьевна (РГ, с. 172)

Ел. (РГ, с. 174)

m-lle Б-а (РГ, с. 176).

М. В. Строганов относит это имя к наиболее сложным в распознавании и считает, что за ним скрывается некая «баронесса, свояченица генерала фон дер Л.»[195]. Но могла ли баронесса быть «беспутной девкой», могла ли служить у Шеншина и кто такой этот генерал фон дер Л. — снова загадка. Валерий Огнев в своей статье «Русский поэт — главный враг демократов», говоря о первом взаимном чувстве А. А. Фета «к Елене Григорьевне Б., обернувшемся неожиданной драматической развязкой»[196], никаких биографических пояснений не дает. в книге «Род Строгановых» пытается приоткрыть тайную завесу и расшифровать загадочную личность. «. Из родословной рукописи: Род. 11.02.1800 в СПб. Ум. 25.06.1832 в Царском Селе. Похоронена в Духовской церкви Александро-Невской лавры»[197]. Эта запись свидетельствует о возрасте Елены Б.: если бы она была той самой то Фету на момент их встречи было бы 12 лет, что противоречит фактам, описываемым в мемуарах. «Какой смысл могло представлять наше взаимное с M-lle Б. увлечение, если подумать, что я был 19-летний, от себя не зависящий и плохо учащийся студент второго курса, а между тем дело дошло до взаимного обещания принадлежать друг другу, подразумевая законный брак» (РГ, с. 169). Сответственно, упомянутая Фетом на страницах книги «Ранние годы моей жизни», не может быть баронессой, о которой говорилось выше.

В «Летописи жизни А. А. Фета» говорится о Марии Кузминичне Лазич, которую Фет скрыл в мемуарах под псевдонимом «Елена Ларина»[198]. «Она была по происхождению сербкой: ее дед по матери Илья Петкович и отец Козьма Лазич были сербами (выходцы из Сербии были поселены русским правительством в Херсонской губернии в середине XVIII века). Ко времени знакомства (осень 1848 года) Фету было 28, а Марии — 24 года; сближение их началось чуть позже — в январе-феврале 1849 года»[199]. В тексте мемуаров Фет делает Елену двумя годами моложе: «Мы оба не дети: мне 28, а ей 22, и нам непростительно было совершенно отворачиваться от будничной жизни» (РГ, с. 433). Невозможность соединить судьбы из-за отсутствия средств у обоих привела их к необходимости разрыва (Мария Лазич была бесприданницей, а офицерское жалованье Фета не позволяло ему помышлять о создании семьи).

Ее имя встречается в нескольких вариантах:

Елена Ларина (РГ, с. 422)

m-lle Helene (РГ, с. 431)

Елена (РГ, с. 432).

Использование псевдонима в данном случае вполне объяснимо: Фет бережно относился к памяти давно ушедшей из жизни Марии Лазич и ничем не хотел ее компрометировать.

Фет-мемуарист вообще руководствовался принципом «уважительного, бережного отношения к чести и достоинству здравствовавших и к памяти уже покойных»[200]. И это была одна из причин, по которой он менял или сокращал имена своих героев. «Не случайно эта тема стала предметом обсуждения в переписке поэта с С. В. Энгельгардт, С. А. Толстой, Н. Н. Страховым и другими корреспондентами. Из соображений такта Фет просил и получил разрешение Л. Н. Толстого использовать его имя в мемуарах без изменений. По тем же соображениям сокращались или заменялись «подставными прозрачными» аналогами фамилии людей, пребывавших в здравии на момент издания воспоминаний»[201].

Однако данная точка зрения не объясняет, почему в одном случае герой именуется И. И., в другом — Иван Иванович, а в третьем — Ив. Ив.; в одном случае — «Елена Б.», в другом — просто «Б.» или «Ел.»…Можно было бы предположить, что более полное именование используется при первом упоминании, а при повторном — сокращается. Однако это противоречит фактам: на странице 162 — «Елена Б.», на странице 169 имя редуцируется до «Б.», затем появляется «Елена» (с. 170), а на странице 172 — «Елена Григорьевна» и пр.

При изучении проблемы представления имен в мемуарном творчестве Фета открывается еще одна проблема — графическое совмещение двух алфавитов, которое наблюдается, например, при написании имени Филиппа Агафоновича — слуги дедушки Фета, который на протяжении нескольких лет был его дядькой:

Филиппъ Агаоновичъ (РГ, с. 7)

Филиппъ Агафоновичъ (РГ, с. 15).

Такой пример не единичен и тоже требует объяснения:

Илья Аанасьевичъ (РГ, с. 7)

Аанаciй (РГ, с. 16)

Неофитъ Петровичъ (РГ, с. 8)

Петръ Неофитовичъ (РГ, с. 3)

Никифоръ Федоровичъ (РГ, с. 12)

Никифоръ едоровичъ (РГ, с. 22)

Афимья (РГ, с. 38)

Дмитрiй Ерофеевичъ (РГ, с. 281)

А. А. (РГ, с. 424).

В настоящее время, когда идет подготовка текста книги «Ранние годы моей жизни» к изданию в составе собрания «Сочинений и писем» А. А. Фета (в 20 томах), возникают многочисленные текстологические вопросы и проблемы. Представление имен собственных — одна из таких проблем, объективное исследование и истолкование которой — дело будущего.

В. П. Крючков

СМЫСЛ НАЗВАНИЯ И ПОЭТИКА ИМЕН

В ПОВЕСТИ В. Г. РАСПУТИНА «ЖИВИ И ПОМНИ»

Повесть «Живи и помни» В. Распутина, ныне это совершенно очевидно, входит в золотой фонд русской литературной классики ХХ века.

Автор повести обратился к той стороне войны, которая была прежде запретной для литературы. В центре художественного исследовании В. Г. Распутина находится судьба Андрея Гуськова, дезертира, персонажа заведомо антигероического. По официальным меркам того времени (да и не только по меркам того времени) тема эта малопривлекательна. Эту тему обходили.

В 2000 году, при вручении Валентину Распутину премии Солженицына, А. И. Солженицын сказал: «Валентин Распутин заметно выделился в 1974 внезапностью темы — дезертирством, — до того запрещённой и замолчанной, и внезапностью трактовки её»[202]. Симптоматично, что свое слово при вручении премии Солженицын начал с представления повести «Живи и помни» как заглавной у Распутина, а затем перешел к повести «Прощание с Матерой» — еще одному известному произведению писателя.

Однако сразу после появления повести многие критики оказались не готовы в полной мере оценить образ Андрея Гуськова, хотя и сознавали, что повесть эта — новое слово в литературе. В первых литературно-критических откликах оценки главного героя произведения были однозначными, прямолинейными: в нем видели «предателя народа», «подонка», «враждебного обществу»[203].

Впоследствии, в конце 1980-х — начале 1990-х годов, критика пришла к более сложному, неоднозначному пониманию образа главного героя. В нем увидели не только дезертира, но человека со своей трагедией, причина которой находится не только в нем: Андрею Гуськову не дано было преодолеть те трагические обстоятельства, которые все более его затягивали.

Повесть, в соответствии с законами жанра, немноголюдна, и это дает возможность автору сосредоточиться на судьбах главных героев, полнее раскрыть драму Андрея Гуськова и Настены. Повесть можно отнести к разряду психологической прозы, так как в центре ее — исследование психологии героев в критической для них ситуации, исследование мотивов их поступков. А. И. Солженицын так формулирует свое читательское восприятие этой вещи: «В центре всех напряжений — Настёна. Оттенки страхов, надежд, нарастающих мучений — совсем не литературными приёмами вылепляют нам яркий женский образ»[204]. Сам Распутин изначально не ставил целью создание образа только негативного, упрощенного.

О неослабевающем интересе к повести говорит и следующий факт: в начале 2006 года в МХТ им. А. П. Чехова состоялась новая премьера «Живи и помни» (спектакль ставили в театре и 30 лет назад). В. Распутин, присутствовавший на премьере, прокомментировал: «Приняли хорошо, долго аплодировали. Но для меня даже не это главное. Главное – это тишина, которая царила в зале во время спектакля. Почти не перебивали аплодисментами. Это было глубокое внимание к тому, что происходит на сцене, которое не хотелось ничем нарушать»[205].

При интерпретации названия повести мы исходим из того положения, что заглавие является эквивалентом текста, задающим основные направления его восприятия, толкования. Название повести Распутина «Живи и помни» оригинально, ёмко, многонаправленно.

В пределах пространства повести оно обращено к главному герою — Андрею Гуськову и звучит как название-упрек, обвинение: автор и сочувствует герою, и обвиняет его, и это обвинение явственно прочитывается в названии-приговоре повести: «Живи и помни». Ведь именно Гуськов остается жить. Название повести — это приговор автора герою, обреченному на жизнь и на память о погибшей жене и неродившемся ребенке.

За пределами текста название воспринимается как требовательное обращение к читателю, призывающее помнить о том, что такое война и что она несет людям. Экспрессия, заложенная в форме повелительного наклонения, обладает повышенной степенью воздействия на читателя.

Исходя из логики повествования, повесть скорее должна была бы называться по имени (или именам) главного героя. Однако автора интересует не столько конкретный герой повести — Андрей Гуськов, сколько сама трагическая ситуация и ее исход, возможные способы ее разрешения или неразрешения. Название на подсознательном читательском уровне воспринимается как хорошо знакомое и когда-то нами уже слышанное. Очевидно, что основой для него послужило название распространенной в патриархальном домашнем семейном обиходе игры «Бери и помни». В этой шутливой игре-споре проигрывал тот, кто забывал об уговоре. Название изначально указывает на камерный характер действия повести, в центре которой — семья, муж и жена. Идиллические «семейные» коннотации названия семейной игры переводятся в повести в драматический план.

Антропонимы, или Поэтика имен главных героев повести — Андрея Гуськова и Настены. Очевидно, фамилия Гуськов мотивирована апеллятивом гусь. В народном сознании слово гусь, употребляемое в качестве характеристики человека, носит явно отрицательную оценку, что зафиксировано в пословицах и поговорках: «Ну и гусь» — говорят о ловкаче или мошеннике, пройдохе… Отношение автора к персонажу можно определить путем анализа самой структуры антропонима. Если фамилия Гуськов образована от слова гусь, то вполне вероятна достаточно распространенная модель фамилии Гусев. Наличие же суффикса –к позволяет сказать, что форма субъективной оценки носит пренебрежительно-уничижительный оттенок. И в самом деле, Гуськов — в определенном смысле мошенник. Он — дезертир, отступивший от людей[206]. Но такая прямолинейность подходит скорее сатире, а не драматической истории.

Возможна и иная интерпретация: Гуськов сближается с наречием гуськом — идти гуськом. См. у В. И. Даля: «гуськом — нар. Одиночкой, один за другим, чередой, рядком, следком, ниткой, не россыпью, не кучкой, по одному». В фамилии Гуськов можно увидеть указание на одиночество, отколотость от основной массы, от тех, кто держится вместе. В то же время одиночество Гуськова не означает его единственности: он в одиночку прошел свой трагический путь, таясь и украдкой. Но он не один его прошел (см. газетные сообщения 70–80-х годов о дезертирах, скрывающихся десятилетиями в лесной сторожке или другом тайном месте, утративших речь и человеческий облик). По свидетельству , «в Советском Союзе в войну дезертиров были тысячи, даже десятки тысяч, и пересидевших в укрытии от первого дня войны до последнего, о чём наша история сумела смолчать»[207].

Непрезентабельной фамилии героя — Гуськов — не соответствует имя Андрей. Человек с фамилией Гуськов — это, скорее, человек нерефлексирующий, «простой». Те же, кого зовут Андрей — иные. Андреи, как свидетельствует отечественная литература, — интеллектуалы, с противоречивыми характерами, импульсивны, иногда теряют голову, склонны к доминированию. В их числе Андрей Болконский из «Войны и мира» , Андрей из «Тараса Бульбы» . Сочетание имени и фамилии Андрей Гуськов воспринимается как дисгармоничное, в нем есть нечто необычное, даже несуразное. И судьба героя подтверждает это ощущение.

Для именования главного мужского персонажа использована многовариантная парадигма: в авторской речи употребляются варианты Андрей, Андрей Гуськов, Гуськов:

·  Андрей употребляется в основном в речи Настены и авторской речи только тогда, когда повествуется о встрече мужа и жены;

·  Андрей Гуськов употребляется при описании сражений, в которых участвовал герой;

·  Гуськов — тогда, когда он противопоставляет себя людям, в сценах «озверения», убийства теленка.

Уже после выхода повести, при её авторской доработке Валентином Распутиным образ Андрея Гуськова все более лишался оснований для прямолинейного толкования его как дезертира. Теперь это — образ человека, ступившего не на ту дорогу, человека страдающего, мучающегося своим положением и в то же время не находящего сил для выхода в мир людей.

Появляется целая страница, повествующая об уходе Гуськова на фронт; вносятся дополнительные штрихи в военную биографию героя: «Среди разведчиков Гуськов считался надежным товарищем, его брали с собой в пару <…> самые отчаянные ребята»[208]; акцентируется внимание на глазах героя, отражающих его мучительные страдания: «Глаза застыли и смотрели из глубины с пристальной мукой»[209], «его провалившиеся глаза, острые и измученные страданием»[210].

В поздних изданиях повести исчезло сообщение автора в финале произведения о том, что произошло с Гуськовым после гибели Настены. В первых изданиях перед финалом был эпизод: «Заслышав шум на реке и заподозрив, что он может иметь отношение к нему, Гуськов вскочил, в минуту собрался, привычно приведя зимовейку в нежилой, запущенный вид, и кинулся в тайгу. На такой вот неожиданный случай заготовлен был у него отступной выход: Каменный остров. Там, в пещере, его не отыщет ни одна собака. Он бежал и уже прикидывал, что лучше — срубить плотик или угнать лодку, чтобы перекинуться на остров?»[211] В такой судьбе все досказано, все завершено. Андрей Гуськов предстает перед читателем существом, окончательно утратившим какой-либо нравственный человеческий облик, превратившимся в загнанное животное. Тот Гуськов не способен ни жить, ни помнить, ни ощутить всю меру своего духовного падения. В. Распутин объяснял позднее: «Теперь, по прошествии определенного времени, едва ли я стал бы писать в “Живи и помни” те картины “озверения” Гуськова, когда он воет волком или когда убивает теленка — слишком близко, на поверхности по отношению к дезертиру это лежит и опрощает, огрубляет характер»[212].