Русский человек: сущность, своеобразие и перспективы развития (стр. 10 )

– романтизации отсталости – неразвитость городской культуры, домострой, некапиталистическая производительность квалифицируются условием социального зодчества;

– общественном изоляционизме – неприятие достижений европейской культуры, ставка на консервацию сельского мира;

– пропаганде насилия, революционного радикализма, экстремизма (призыв Руси «к топору») как рычагов обретения «земли и воли», безотносительно к учету готовности масс (населения, крестьянской страны к тотальным преобразованиям);

– умозрительности, нежизнеспособности доктринерства, инициирующего пагубные эксперименты по осчастливливанию народа (без его ведома) привитием непонятных ему устоев.

В итоге многотрудных испытаний выявилось:

– «преимущества» отсталости эфемерны;

– община как единица, ячейка социальности – не перспективна;

– народнический террор, будирование масс (ишутинцы, лавристы, бакунисты) после казни Каракозова встретили решительное сопротивление правительства; жертвы интеллигенции во имя «спасения» народа оказались неоправданными; хождение в народ, терроризм, заговорщичество как социальная тактика потерпели полное фиаско;

– внутреннее разложение общины фальсифицировало иллюзию патриархального романтизма – с конца XIX столетия в России наметился рост буржуазного элемента – противного народничеству «мещанства»;

– развенчалась волюнтаристская затея «перескочить социальный порядок», в отсталой стране насадить социализм.

Выявилась некредитоспособность и питаемый почвенным романтизмом проект «земной жизни человечества» (Вселенская теократия), где в вожделенной гармонии слияются церковь, общество, государство, воплощая откровение горнего Божьего мира. Русский народ, в понятии Соловьева, сочетает свободу, веру, единство – «всеценность, всепримиримость, всечеловечность» (Достоевский). Своей свободой от всякой ограниченности, односторонности, покорным отношением к «высшему»миру, – чертам, которые «несомненно принадлежат племенному характеру славянства, в особенности же национальному характеру русского народа» (Соловьев), – последний способен спасти человечество.

Проект воплощения царства божия на земле за счет блока государственности и христианства (у Карсавина – православия) не реализуем по причине разъединенности западного и восточного символов церковных вер, необоснованности идеи богоизбранности русского народа. Соловьев, так и Е. Трубецкой, адепт платформы вселенской теократической империи под эгидой России, откорректировали позицию. Н. Лосский подчеркивает, что Е. Трубецкой окончательно убедился: в Новом Завете все народы, а не какой-то один призваны быть богоносцами; так что горделивая мечта о России как избранном народе Божием, явно противоречащая определенным текстам, должна быть оставлена как несоответствующая духу новозаветного откровения. В. Соловьев же – позже в «Оправдании добра» – говорит о непреходящей роли многих народов, реализующих на разных этапах истории в национальном творчестве общемировые ценности.

Отработка последнего – профессионально философское занятие, требующее в качестве неотъемлющей составляющей специализированное осмысление наследия – трудов предшественников.

Москва

ГЕОГРАФИЧЕСКО-ПРОСТРАНСТВЕННЫЙ ФАКТОР ФОРМИРОВАНИЯ И РАЗВИТИЯ РУССКОГО ЧЕЛОВЕКА

Проблема выявления роли географическо-пространственного фактора в формировании и развитии русского человека является актуальной в философии. Она рассматривалась такими известными философами и мыслителями, как , , П. Сорокин, и и др. Все эти философы отмечали, что на формирование и развитие определенных качеств русского человека в наибольшей мере повлияли: огромная территория, суровый климат, разнообразие природных условий проживания, расположенность России, как в Европе, так и в Азии и др. Одним из первых о роли этих факторов заявил . Он в своих «Философских письмах» писал: «…раскинувшись между двух великих делений мира, между Востоком и Западом, опираясь одним локтем на Китай, другим на Германию, мы должны бы были сочетать в себе два великих начала духовной природы – воображение и разум, и объединить в нашей цивилизации историю всего земного шара. Не эту роль предоставило нам провидение. Напротив, оно как будто совсем не занималось нашей судьбой. Отказывая нам в своем благодетельном воздействии на человеческий разум, оно предоставило нас всецело самим себе, не пожелало ни в чем вмешиваться в наши дела, не пожелало ни чему нас научить. Опыт времен для нас не существует. Века и поколения протекли для нас бесплодно. Глядя на нас, можно сказать, что по отношению к нам всеобщий закон человечества сведен на нет. Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, а все, что досталось нам от этого движения, мы исказили. Начиная с самых первых мгновений нашего социального существования, от нас не вышло ничего пригодного для общего блага людей, ни одна полезная мысль не дала ростка на бесплодной почве нашей родины, ни одна великая истина не была выдвинута из нашей среды; мы не дали себе труда ничего создать в области воображения и из того, что создано воображением других, мы заимствовали одну лишь обманчивую внешность и бесполезную роскошь» [см. 1]. Позднее отметил, что у России три бремени: бремя земли, необъятное, непокорное, с необозримыми просторами; бремя природы, многообразной и богатой, но суровой, ставшей судьбой народа; бремя народностей, то сосредоточенных, то рассеянных в степях, то затерянных в лесах и болотах. Он считал, что именно эти факторы способствовали формированию у человека таких черт, как «патриотизм, величавость, державность, неторопливость, терпимость, надежда на лучшую жизнь, свободный переселенческий дух, вера в быстрое счастье, уравнительная ориентированность, коллективистский дух» [2, 279]. Об этом же писал другой русский философ : в душе русского народа есть такая же необъятность, безграничность, устремленность в бесконечность, как и в Русской равнине. Без постижения пространства трудно понять народную жизнь. Дом, село, община, Родина, Отечество - коренные понятия народного сознания [3, 79].

Специфическая природа России с ее монотонным ландшафтом и небольшим населением, разбросанным по огромной территории, явилась важным фактором, повлиявшим на становление характера и культуры русского народа. Она не давала человеку надежды на то, что ее когда-то удастся «приручить» и «одомашнить». Природа Великороссии, писал , часто смеялась над самыми осторожными расчетами русского человека, своенравие климата и почвы обманывали самые скромные его ожидания, и, привыкнув к этим обманам, расчетливый великоросс любил подчас очертя голову выбрать самое, что ни есть безнадежное и нерасчетливое решение, противопоставляя капризу природы каприз собственной отваги. Поэтому русскому человеку стал присущ расчет на «авось» наклонность дразнить счастье, играть в удачу. Природа приучила русского человека к чрезмерному кратковременному напряжению своих сил, работать скоро, лихорадочно, быстро. Ни один народ в Европе не способен был к такому напряжению труда, на короткое время, какое мог развить великоросс, но и нигде в Европе, кажется, не найти было такой непривычки к ровному, умеренному и размеренному постоянному труду, как в той же Великороссии [4, 63–89].

Борьба с природой требовала от русских людей совместных, коллективных усилий. Поэтому устойчивыми понятиями и установками их жизнедеятельности явились: «навалиться всем миром» и «аврал». Страх, порождаемый капризностью и непредсказуемостью природы, и опыт суровой жизни выработали преклонение перед правом силы, но в то же время - уважение к природным стихиям, переходящее в удивление и восхищение красотой и гармонией природы. Все это веками воспитываю у жителей России пассивно-созерцательное, фаталистическое отношение к миру. Русский человек не позволял себе роскошь трансцендентной медитации: жизнь заставляла упорно трудиться, а борьба за существование принимала весьма конкретные формы. Поэтому фатализм у русского человека сочетался со стихийно-реалистическим отношением к жизни. Он был замкнут и осторожен, даже робок, вечно себе на уме, необщителен, лучше сам с собой, чем на людях, лучше в начале дела, когда еще не был уверен в себе и в успехе, и хуже в конце, когда уже добивался некоторых успехов и привлекал внимание: неуверенность в себе возбуждала его силы, а успех ронял их. Ему легче было одолеть препятствие, опасность, неудачу, чем освоиться с мыслью о своем величии. Невозможность рассчитать наперед, заранее разработать план действий и прямо идти к намеченной цели заметно отразилась на складе ума россиянина, на манере его мышления. Не рационализм, а интуитивизм доминировал в его сознании. У русского человека больше восточной (византийской) иррациональности, чем западной рациональности, и поэтому эмоции у него всегда преобладают над разумом, страсти над интересами. Русский человек чаще идет за «голосом сердца», чем за рассудком. У русских людей преобладает наглядно-образное и наглядно-действенное мышление. Русский человек более склонен, потому что больше способен, обсуждать пройденный путь, чем продумывать дальнейший, больше оглядываться назад, чем заглядывать вперед. Русский человек крепок задним умом, что делает его более осмотрительным, чем предусмотрительным. Он лучше замечает следствия, чем ставит цели и предвидит способы их достижения.

Россиянин своей привычкой колебаться и лавировать между неровностями жизни (русская жизнь: «полоса - белая, полоса - черная») часто производит впечатление человека непрямого и неискреннего. Однако он всегда идет к цели, хотя часто и недостаточно обдуманной, постоянно оглядываясь по сторонам, и поэтому походка его кажется уклончивой и колеблющейся. Русский человек с древнейших времен придерживается принципа, что «лбом стены не прошибешь» и «только вороны прямо летают». Природа и судьба, пишет , вели великоросса так, что приучили выходить на дорогу окольными путями. Русский человек и мыслит так, как ходит, он часто думает надвое, а это кажется двоедушием.

Расположение России между цивилизациями Запада и Востока стало причиной ее маргинализации, т. е. возникновения таких пограничных культурных районов и слоев, которые, с одной стороны, не примыкали ни к одной из известных культур, а с другой — представляли собой благоприятную среду для разнообразного культурного развития. Стремительное расширение территории Российского государства, сопровождаемое колонизацией, обилие свободных земель, суровая природа евразийского континента с небольшим населением, разбросанным по его огромным просторам, — все это также оказывало влияние на формирование русского культурного архетипа. В нем сформировалась такая установка, как ориентация на экстенсивные виды хозяйственной деятельности. При этом особую ценность приобрели кратковременные формы интенсивной коллективной деятельности.

Влияние географическо-пространственного фактора проявлялось и в том, что перманентная военная угроза и потребность в обороне, сопровождаемые постоянными войнами на Западе, внешнеполитической экспансией Российского государства на Востоке, формировали в русском человеке такие установки, как воинственность и настойчивость в борьбе с врагами, но вместе с тем порождали и определенную беспечность («пока гром не грянет»), стремление решать все проблемы за счет большой территории и громадных богатств. Кроме того, евразийская сущность России обусловила сочетание в русском человеке характеристик как западного, так и восточного человека. Н. Бердяев указывал, что «русский народ есть не чисто европейский и не чисто азиатский народ. Россия есть целая часть света, огромный Восток-Запад, она соединяет два мира. И всегда в русской душе боролись два начала, восточное и западное» [3, 78].

В философии поздних евразийцев также отмечается влияние на формирование русского человека окружающей природной среды. Наиболее подробно значение этого фактора рассмотрено , в его теории этногенеза. Согласно этой теории, само зарождение этноса является биологическим процессом, результатом определенного воздействия окружающей среды – пассионарного толчка. Однако это воздействие не носит специфического для того или иного этноса характера, будучи универсальным, для всей этносферы. Стереотип, характерный для этноса и проявляющийся в поведении каждого его представителя, складывается под воздействием этноценоза - «биогеоценоза, в пределах которого происходит развитие данного этноса, опосредованное процессом его адаптации» [5]. Специфику этого процесса применительно к русскому человеку Гумилев раскрывает в своей фундаментальной работе «Древняя Русь и Великая Степь». При этом Л. Гумилев решительно отмежевывается от концепции географического детерминизма. Влияние среды для него всего лишь один из многих факторов, определяющих особенности любого, в том числе русского, человека. Гумилев, вопреки большинству евразийцев, не абсолютизирует ни одного из них, в том числе и фактор государственного влияния. В своих работах он рассматривает воспринятую от древней Руси этнокультурную доминанту, воздействие православной религиозной традиции, политическую преемственность с монгольской ойкуменой – державой Чингисхана, и влияние окружающей среды как необходимые условия для появления в четырнадцатом – пятнадцатом веках исторического типа русского человека. По его мнению, существенную роль в становлении современного русского этноса сыграла природа места его зарождения – Волго-Окского междуречья. В дальнейшем, по мере расширения этнического ареала русские осваивали, прежде всего, привычные для себя местообитания: берега рек, лесостепь. Это освоение происходило в тесной взаимосвязи со становлением государства и религиозной экспансией, сопровождаемыми развитием культуры. Гумилев рассматривает как «кристаллизованную пассионарность» – внешнее проявление действия энергии этноса [5, 497]. Те же факторы продолжают оказывать влияние и на становление личности современного русского человека, хотя их действие и проявляется в наши дни в иных формах, смену которых он связывает с закономерностью развития этноса и с влиянием этнического окружения. По мнению автора теории этногенеза, современная Россия находится в фазе развития, примерно соответствующей Западной Европе семнадцатого – начала восемнадцатого столетия (конец надлома и начало инерционной фазы). Эта фаза характеризуется снижением пассионарного напряжения этноса, которое проявляется в резком уменьшении количества пассионариев – людей, способных жертвовать собой ради абстрактного идеала.

Таким образом, во-первых, географическо-пространственный фактор в значительной степени повлиял и влияет на формирование и развитие русского человека; во-вторых, роль географическо-пространственного фактора на формирование и развитие русского человека меняется в связи с изменением культурно-исторической эпохи, его влияние является значительным на этапах возникновения и становления российского государства, в последующем его роль уменьшается; в-третьих, географическо-пространственный фактор способствовал появлению таких качеств русского человека как преимущественно затратное отношение к природе, патриотизм, величавость, державность, неторопливость, терпимость, надежда на лучшую жизнь, свободный переселенческий дух, вера в быстрое счастье, коллективистский дух, необъятность, безграничность души, устремленность в бесконечность, склонность к размеренному, экстенсивному труду; коллективистский, общинный характер стиль жизни; свободный переселенческий дух и др.

Примечания

1.  Чаадаев письма. - Библиотека «Вехи»: URL: www. .

2.  Ильин духовного обновления // Религиозный смысл философии: Соч. – М.: Изд-во АСТ», 2003. –С.

3.  Бердяев России // Судьба России: сочинения. – М.: -во ЭКСМО-Пресс; Харьков: Изд-во Фолио, 1998. – с. 267–479.

4.  Ключевский в девяти томах. Т.1. – М., Мысль, 1987. – 432 с.

5.  Гумилёв Русь и великая степь. – М.: Издательство АСТ», - 2000. – 848 с.

Казань

СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ФАКТОР

ФОРМИРОВАНИЯ И РАЗВИТИЯ РУССКОГО ЧЕЛОВЕКА.

Проблема выявления роли социально-политического фактора в формировании и развитии русского человека является актуальной в философии. Она рассматривалась такими известными философами и мыслителями, как , , П. Сорокин, и и др. Все эти философы отмечали, что на формирование и развитие определенных качеств русского человека в наибольшей мере повлияли: византийские истоки российской государственности, влияние татаро-монгольского ига, авторитарность власти в России, постоянная борьба за национальную безопасность; исключительная централизация власти, многонациональность населения России, самодержавие, авторитаризм, многочисленные войны, патриархальная политическая культура народа и т. д. Одним из первых на философском уровне о роли этих факторов заговорил . Он писал, что «история русского народа одна из самых мучительных историй: борьба с татарскими нашествиями и татарским игом, всегдашняя гипертрофия государства, тоталитарный режим Московского царства, смутная эпоха, раскол, насильственный характер петровской реформы, крепостное право, которое было самой страшной язвой русской жизни, гонения на интеллигенцию, казнь декабристов, жуткий режим прусского юнкера Николая I, безграмотность народной массы, которую держали в тьме из страха, неизбежность революции для разрешения конфликтов и противоречий и ее насильственный и кровавый характер и, наконец, самая страшная в мировой истории война» [1, 46–47].

Специфика российского общества и русского человека проявилась на первом этапе под воздействием Византии, откуда были заимствованы этатизм, консерватизм и религиозно-шовинистический национализм. Из Византии пришла идея параллелизма монарха и Бога как «тленного» и «нетленного» царей. Влияние Византии проявилось и в появлении теории «Москва – Третий Рим», согласно которой Москва становится наследницей Византийской империи и остается последним православным государством, которое должно противостоять остальному миру в качестве опоры чистоты веры. Большое влияние на русского человека оказал заимствованный из Византии исихазм, учение, которое проповедовало пассивное созерцание, самопознание, стремление к постоянному общению с Богом, обещающее мистическое слияние с ним. Византизация российского общества особенно проявилась в период правления царя Александра Михайловича. Отношение к влиянию Византии на российское общество было неоднозначным. Многие русские мыслители отрицательно относились к такому влиянию. Так, например, считал, что влиянием Византии на Русь можно объяснить последующую ее неспособность к самосовершенствованию, антиисторичность понимания задач христианства на Земле, загрязнение истинного, религиозного учения «случайными и местными» явлениями. Приняв византизм вместе с христианством, как указывает , Русь тем самым заложила основу для своего дальнейшего обособления от всего остального христианского человечества. Результатами этого процесса стали такие исторические события как раскол старообрядчества, установление тотального господства государства в религиозной жизни общества и русского человека и т. д. [2, 562–602].

Сильное влияние оказал на Россию и русского человека монгольский фактор. Как писал К. Маркс, татаро-монгольское иго «подавляло и иссушало самую душу народа, ставшего его жертвой». Для того чтобы выжить, России пришлось стать «виртуозной в искусстве рабства». Это искусство продолжает довлеть над русским человеком [3]. В период существования Руси под игом Золотой Орды упал культурный уровень русского человека, наблюдалось огрубление его нрава. Вместе с тем, русский человек учился у монголов храбрости, преодолению трудностей, выносливости, веротерпимости (монголы не запрещали православную веру). Большое влияние монгольского фактора проявилось также в следующем. Русские князья, хотя и сохранили власть, свободу действий внутри страны, но в то же время великий князь назначался ордынским ханом и должен был оказывать хану такое почтение, внешние формы которого, по русским меркам, были просто унизительными. Отношения подданничества по линии «хан — великий князь» постепенно распространились и на всю систему социальных связей в русском обществе. Подданнический тип социальных связей сформировал особое представление о поведении человека в обществе. Оно стало оцениваться и в общественной, и в частной жизни с точки зрения выполнения им своего «чина», т. е. в соответствии с его местом в социальной иерархии. Отсюда в русском человеке появились такие черты как сакрализация власти вообще и представителя власти в частности, преклонение перед любым начальником, ожидание появления хорошего начальника, который решит все проблемы. Сложилась особая холопская психология и поведение. Они проявлялись в пренебрежительном отношении к нижестоящим людям и верноподданническом отношении к своему господину.

Огромное влияние на русского человека оказало российское государство, которое в процессе своего развития приобрело самодержавную сущность. В период княжеской Руси самодержавной власти не было. Идею о верховной, единоличной власти привнесли в Россию монголы. В эпоху Московского государства самодержавная власть утвердилась в полной мере. Постепенно власть и личность царя отождествлялась с самим государством. Царь воспринимается русским человеком как образ Божий, который обладает всей властью, ни перед кем не отвечает и управляет по своей воле. Самодержавная Россия приобретает социоцентрический характер, т. е. приоритет в нем отдавался не человеку, а обществу, и у человека преобладало стремление «быть, как все», а не быть «личностью, индивидуальностью». Княжеская власть постепенно приобрела явно выраженные монархические черты, на смену достаточно демократическим отношениям между князем и дружинниками пришли отношения типа «государь — подданные». По-другому стал восприниматься и сам князь. Если ранее князь воспринимался как «первый среди равных», то позднее происходит открытое восхваление княжеской власти, князь становится господином. То, что человек в русском обществе поглощался социумом, это не означало, однако, наличия между индивидом и обществом непримиримого противоречия. В таком обществе человек не осознает себя личностью, поэтому для него в социуме существует только одна социальная ниша и стремление «быть, как все» выступает в качестве средства самоидентификации и коммуникации. Человек социоцентрического общества идентифицирует себя с социумом, поэтому часто говорят о коллективизме как характерной черте русского человека. Однако совместная деятельность не всегда является коллективной. Подлинный коллективизм основан не только на сотрудничестве и взаимопомощи, но и на признании ценности, как коллектива, так и личности, осознающей себя частью этого коллектива и связывающей результаты коллективных действий с собственной деятельностью. Русский же человек, втягиваясь в совместные действия, которые лишь внешне оформляются всяческими коллективными ритуалами, никогда не претендовал на то, чтобы его личное мнение и участие имело какое-то практическое значение. Поэтому «коллективизм» русского человека — это коллективизм особого типа. На самом деле мы сталкиваемся с «псевдоколлективизмом», лишь с имитацией «групповой сплоченности», маскирующей на практике иной тип социальных связей и социального управления, основанных на властно-принудительной социальной организации общества, эксплуатирующей развитое чувство конформизма у русского человека. Конформизм является атрибутом «псевдоколлектива», порождающим очень сильные адаптационные возможности, такие, например, как удивительную способность русских людей молча приспосабливаться к самым невыносимым условиям существования. Все трудности бытия воспринимались русским человеком как наказание за грехи, поэтому у него сложилось своего рода мистическое отношение к действительности, на основе которого возникла психология исихазма, установка на катарсис, молчаливое «очищение сердца» слезами. В русском человеке стремление «быть, как все» превратилось в желание «быть не хуже других», которое порождало, с одной стороны, завистливо неприязненное отношение к «высунувшемуся» собрату, к тем, кто «выше», и соответственно стремление сделать их «как все», а другой — сострадание к тем, кто «ниже», и стремление помочь им подняться до уровня «как все». Для русского человека стал характерен культ государственной власти, преклонение перед ней как воплощением силы и господства. Такая фетишизация порождала этатизм, но не в западном, а в восточно-деспотическом смысле, т. е. наделялось сверхъестественными свойствами, иррационально воспринималось как главный стержень всей общественной жизни, как «демиург» российской истории. Это восприятие складывалось на основе воспроизводства патриархальной идеи отношения человека и власти как отношения детей и родителей, подразумевающей «отеческое» и справедливое правление доброго «хозяина-отца». Русский человек воспринимал государство как большую семью, что обусловливало понимание общенародного единства как духовного родства и его стремления заменить бездушные правовые нормы нравственными ценностями. С этой точки зрения характер отношения государства и человека в России в отличие, например, от Запада определялся не столько соглашением подданных и государственной власти о соблюдении законов, сколько молчаливым сговором о безнаказанности при их нарушении. В российской государственности, где стороны постоянно нарушали законы, государство выступало не «примиряющим», а «усмиряющим» началом, а подданные — «безмолвствующим большинством» или «бунтарями». Поэтому русский человек государственная власть ставил выше закона, что формировало у него такую установку, как неверие в закон в качестве воплощения справедливости и средства борьбы со злом. Идеалом государственной власти у русского человека в первую очередь выступала власть единоличная (ответственная), сильная (авторитетная) и справедливая (нравственная). Этот образ власти ориентирован на умеренный авторитарный идеал, который всегда сочетался с коллективным демократизмом охлократического толка. В силу этого у русского человека сложилось двоякое отношение к авторитету: с одной стороны, вера в авторитет, часто наделяемый харизматическими чертами, и соответственно ожидание от него «чуда», сопровождаемое постоянной готовностью подчиняться авторитету, с другой – убеждение в том, что авторитет сам должен служить «общему делу», национально-государственной идее. Этим можно объяснить направленность русского человека на постоянный контроль за деятельностью авторитета через соотнесение ее с «общим делом», которое сообща переживается людьми. Если эта деятельность противоречила этим переживаниям, то образ авторитета мерк и его, как правило, свергали, а иногда и жестоко с ним расправлялись.

В российском обществе национальным символом, предметом сакрализации, ставшим основой всей системы ценностных ориентаций, выступало государство, которое, превратившись в эпоху Петра I в предмет нового культа, заметно потеснило христианство, поставив религиозные ценности на службу государственным интересам. Для того чтобы «быть русским», было уже недостаточно одного православного вероисповедания, надлежало проявить себя еще и «слугой Отечества». Поэтому в русском человека укоренилась такая черта, как патриотизм. «Регулярное государство», возложив на себя функции опеки и попечительства по отношению к обществу, в свою очередь, активно пропагандировало и распространяло идеи этатизма, вследствие чего в русском человеке как ценность и базовая установка утвердился патернализм. Государственное попечительство рассматривалось как «благо» и обязанность властей перед обществом (народом). Патернализм, порождая иждивенческие настроения в обществе и приучая его к пассивному выжиданию, ослаблял индивидуальную энергию частных лиц, вносил однообразие в проявление общественной и умственной деятельности и этим подрывал жизненные силы нации и государства. Державность Россиии формировала склонность русского народа к монументализму, к грандиозным проектам самовыражения. Вследствие этого для русского человека характерны склонность к размаху, «широта души» вплоть до размашистости и невнимания к деталям и «досадным мелочам» жизни. Социально-политический фактор способствовал появлению как положительных, так и отрицательных качеств русского человека, так как именно политическая среда привела к появлению таких черт как социальная активность и глубочайшая пассивность, непримиримость в отстаивании своих интересов и податливость общественным учреждениям, способность влиять на общество и готовность подчиниться мелкому чиновнику, героизм в экстремальных ситуациях и ничтожество в буднях, самое тесное слияние с государством и самое всеобъемлющее отчуждение [4, 20].

В советский период на русского человека оказывало влияние авторитарное государство, коммунистическая идеология, репрессии и подавление инакомыслия. Все это привело к тому, что в нем проявились самые разнообразные положительные и негативные черты. Как писал , основными чертами российского человека в этот период становятся «чувство державного порядка, вера в хорошего правителя, сочетание покорности с бунтарством, неуважение к закону, отсутствие демократических традиций, принесение личных интересов государственным, коллективизм, политическая пассивность, долготерпение, проявление национализма или великодержавного шовинизма, максимализм, склонность к крайностям в мышлении и поведении, противоречивость, определенная наивность, легковерность, склонность верить в счастливый будущий мир, в какой-то мере жить в этом воображаемом мире, готовность только к постепенным переменам, трудолюбие, своеобразная удаль, талант в труде, терпение, привычка к общинно-коллективным формам труда, идеалистически-романтическое восприятие мира, склонность подчиняться власти и органическое недоверие к ней, низкий уровень запросов, и потребностей, не полное исключение лени, склонность к анархизму и бунтарству, низкий уровень самоуважения и самооценки, милосердие, сочувствие к слабому и в тоже время жестокость по отношению к нему же, долготерпеливость, силовой комплекс, культ вождя и др.» [4, 194–203].

Таким образом, во-первых, формирование и развитие русского человека в значительной степени осуществлялось под влиянием социально-политического фактора (авторитарность власти в России, постоянная борьба за национальную безопасность, исключительная централизация власти и т. д.), во-вторых, русский человек характеризуется следующей совокупностью основных качеств, которые в значительной степени обусловлены политическими факторами: вера в сильную власть с возможным последующим разочарованием в ней, которое проявляется в нигилизме, скептицизме, особенно по отношению к политическому лидеру; подданническое отношение к власти, привычка подчиняться власти и ожидать от нее решения всех проблем; недостаточный уровень социальной мобильности в обществе; наличие социалистического, уравнительного сознания и т. д.

Примечания

1. Бердяев идея // О России и русской философской культуре. – М., Наука, 1990.– С. 43 – 272

2. Соловьев и Россия.- Соч. в 2 Т., т. 2 – М., Правда, 1989. – С. 562-602.

3. Маркс, К. Разоблачения дипломатической истории XVIII века./К. Маркс. Вопросы истории, 1989, №4. – С.3-11.

4. Барулин человек в 20 веке. Потери и обретения себя. – СПб.: Омега, 2000. – 462 с.

Воронеж

ДУХОВНО-ПРАВОСЛАВНЫЙ ФАКТОР ФОРМИРОВАНИЯ И РАЗВИТИЯ РУССКОГО ЧЕЛОВЕКА

Формирование и развитие многих качеств русского человека повлияли такие обстоятельства, как: православная религиозность российского народа, значительная идеологизированность его сознания, наличие социалистически - уравнительного, общинно-коллективного сознания, наличие революционно-максималистского сознания с элементами мессианства, недостаточная зрелость правового (неуважение к закону) и экономического (неумение продать свою рабочую силу) форм сознания; значительная изолированность от мировой культуры и т. д. Особенно большое влияние на формирование характера русского человека оказало принятие в X в. христианства, которое пришло на Русь из Византии в православной форме. Об этом писали многие русские философы. Русские философы-почвенники религию рассматривали как важное выражение национальной жизни. Философы консервативного направления в русской философской мысли рассматривают ее как первоочередной фактор формирования человека, и в том числе, русского человека. Человек для них – существо духовное, его жизнь имеет смысл только в том случае, если она продолжатся за пределами земного, материального существования. Все факторы формирования человека вторичны по отношению к религиозному началу, а в идеале – подчинены ему. Религиозное начало проявляется даже в тех, кто принципиально отвергает всякую религию. По мнению П. Струве, « …духовными навыками, воспитанными Церковью, объясняется и не одна из лучших черт русской интеллигенции, которые она утрачивает по мере своего удаления от Церкви, например, некоторый пуританизм, ригористические нравы, своеобразный аскетизм, вообще строгость личной жизни; такие, например, вожди русской интеллигенции, как Добролюбов и Чернышевский (оба семинаристы, воспитанные в религиозных семьях духовных лиц), сохраняют почти нетронутым свой прежний, нравственный облик, который, однако же, постепенно утрачивают их исторические дети и внуки» [1, 491]. Однако из признания первичности религиозного фактора формирования русского человека отнюдь не следует обязательного провозглашения его действительным «богоносцем». Представители консервативного направления стоят на позициях строгой церковной ортодоксии. Только Церковь есть мистическое тело Божие на Земле, только ее влияние способно сделать благотворным действие религии на человека. Из такой позиции неизбежно следует вывод о необходимости гармонии в отношениях, «симфонии» между Церковью и всеми другими факторами формирования человека, и, в первую очередь, государством. Отсутствие этой гармонии в конкретной исторической реальности заставляет традиционалистов различать идеальное и фактическое положение вещей. Наибольшее внимание они уделяют именно первому, как наиболее ценностному. Склонность традиционалистов к преобразованию реальных факторов формирования русского человека в соответствии с этим идеалом ограничена их собственной ортодоксией, неотъемлемым элементом которой является эсхатология. В отличие от светской эсхатологии, широко распространившейся в наше время, христианская эсхатология предполагает так называемый «конец света» как неизбежный итог развития грешного человечества, результат его нравственного умаления в историческом процессе. Идеал традиционалистов реализуется после конца времен Божьей Волей, все попытки реализовать его на Земле силами немощного человечества решительно отвергаются. Одним из ранних представителей именно такого подхода к рассматриваемой проблеме стал . Откликаясь на Пушкинскую речь в своей статье «О всемирной любви» он заявляет о невозможности постичь идею космополитической любви, провозглашенную Достоевским. У Леонтьева эта идея вызывает целый ряд вопросов: как можно любить современного европейца с его самоуверенностью и надменностью, на чем основана мысль о космополитизме Православия и т. д. Не ограничиваясь Пушкинской речью, он подвергает тщательному анализу романы Достоевского, указывая на односторонность восприятия им Православия, на недооценку послушания, происходящего из страха перед именем Божьим как фактора формирования человека. К. Леонтьев указывает на радикальные противоречия между точкой зрения Достоевского и ортодоксальным церковным мировоззрением: «Демократический и либеральный прогресс верит больше в принудительную и постепенную исправимость всецелого человечества, чем в нравственную силу лица. Мыслители или моралисты, подобные автору «Карамазовых», надеются, по-видимому, более на сердце человеческое, чем на переустройство обществ. Христианство же не верит безусловно ни в то, ни в другое – то есть ни в лучшую автономическую мораль лица, ни в разум собирательного человечества, долженствующий рано или поздно создать рай на земле» [2, 202].  Достоевского и , К. Леонтьев противопоставляет любовь к Европе первого, любви к Церкви, провозглашаемой вторым. В своем примечании от 1885 года он подтверждает свою оценку пушкинской речи, дополняя ее выводом о том, что для такого защитника и чтителя Церкви, каким желал быть Достоевский, эта речь была промахом.