Русский человек: сущность, своеобразие и перспективы развития (стр. 11 )

Если для славянофилов влияние христианства, и в особенности его православного исповедания, безусловно, является здоровым началом формирования русского человека, то, по мнению оно есть один из главных деструктивных факторов русской жизни. Христианство, по его мнению, извращено, и в результате этого извращения «…жизнь христианских народов стала хуже языческой». Л. Толстой не выделяет христианство как специфический для русского человека фактор, поскольку считает единственно подлинной основой человеческой жизни и человеческого единства основу религиозную. Племенное, народное, государственное начала с этой основой несовместимы, и, следовательно, подлежат упразднению. Однако современная религиозная жизнь не в состоянии дать прочного основания для этого. В христианстве, по Л. Толстому, «закон любви» давно заменен «законом насилия». В силу этого оно поддерживает и укрепляет то, что Толстому представляется отвратительным и жалким: «…любовь к отечеству, к своему народу, к своему государству, служением им в ущерб блага других людей, военные подвиги людей». Таким образом, Церковь, как носительница подобной идеологии, занимает свое место среди выделенных Толстым разновидностей зла, представленного противоположностью Царства Божия – государством. Именно государство вырабатывает факторы, формирующие любого современного, в том числе, русского, человека. Организованное в государственной форме насилие гипнотизирует людей искусством, архитектурой, наукой, цивилизацией, религией, Церковью, храмами, музеями, университетами, театрами, патриотизмом, национализмом, городом, цивилизацией. Отрицая все национальное, Толстой провозглашает космополитизм, однако, как русский философ, не может пройти и мимо специфики формирования русского человека. Эту специфику он видит в меньшей, по сравнению с другими народами испорченности цивилизацией. Основной фактор, определяющий отличие русского человека от западных европейцев – преобладание земледельческого труда, способствующее сохранению в сознании истинных представлений о сущности христианства, под которой Толстой понимает «нравственное учение смирения, нестяжательности, чистота телесной, семейной, неосуждения и освобождения от неволи уз, миролюбия». Русские люди, как « …менее других цивилизованные, то есть менее умственно развращенные и удерживающие еще смутное представление о сущности христианского учения, русские, преимущественно земледельческие люди, поймут, наконец, где средство спасения, и первые начнут применять его» [3]. Миссия русского человека – показать всему человечеству путь к истинному объединению. В таком понимании специфики русского народа Л. Толстой смыкается со многими представителями почвенничества девятнадцатого века, в том числе Г. Успенским, , и т. д.

Православие стало оказывать существенное влияние на русскую этничность с XV—XVI вв., когда сама Византия уже пала под ударами турок. Объявив Москву «третьим Римом», а себя прямыми наследниками византийских императоров, русские князья назвали православие государственной религией. Однако православие, включив в свою сферу все слои русского народа, все общество, не захватило человека целиком. Проникновение православия в толщу народной жизни, отмечал В. Ключевский, не было всеобъемлющим. Оно регулировало лишь религиозно-нравственную сторону быта русского народа, времяпрепровождение и проведение праздников, семейные отношения, но слабо влияло на ежедневный обиход, не оставляя заметных следов в будничных привычках и понятиях, предоставляя во всем этом свободный простор самобытному национальному творчеству, основанному на языческой экзальтации. Этим можно объяснить очень поверхностный (формально-обрядовый) уровень христианизации русских людей, их слабую осведомленность во многих элементарных, религиозных вопросах, наивно-утилитарное толкование основ вероучения в ущерб его духовно-нравственному аспекту. В результате сложился особый тип массового русского православия — формального, невежественного, наполненного языческой мистикой, который Н. Бердяев называл православием без христианства.

Массовое русское православие — это религия людей закрепощенных, усталых и обремененных, нуждающихся в успокоении и прощении. По убеждению православных, не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не простится, а получив прощение и успокоение, можно продолжать грешить. Так и проходит «по кругу» вся бренная жизнь — между успокоением и грехом, с верой без чувств и надеждой без понимания того, что прощение — начало, ступенька, чтобы идти дальше. Для православия характерна идущая от апостола Павла духовная линия, которая ориентирована на движение вперед, на постоянное духовное оздоровление и нравственное очищение. В Россия эта линия элитарна. Эта духовная традиция не присуща в целом русской православной повседневности, хотя определенное влияние на нее оказало такое мистическое течение в православии, как исихазм. Представители этого течения считали единственным средством познания божественной истины и личного спасения молитвенное созерцание, мистическое озарение и аскетизм, «очищение сердца» слезами.

В православии земное существование человека трактовалось как эпизод на пороге вечной жизни и поэтому не представляло самоценности. Основной жизненной его задачей была подготовка к смерти, которая рассматривалась как начало этой жизни. Смыслом земного существования человека считались духовные стремления к смирению и благочестию, ощущение собственной греховности и аскетизм. Этим объясняется наличие в русском человеке неосознанного пренебрежения к земным благам, отношения к труду не как к средству созидания и творчества, поскольку земные блага ничтожны и скоротечны, а как к способу самоуничижения и самодисциплины. В православии на основе противопоставления божественного (скрытого) и земного (доступного непосредственному восприятию) отчетливо обнаружилось стремление к вскрытию истинного (мистического) смысла явлений. Из иллюзорного обладания истиной следовала закрепленная в русском человеке нетерпимость ко всякого рода инакомыслию, которое трактовалось как ересь, как уклонение от благого пути. Оценивая свою культуру как высшую, византийцы сознательно ограждали себя от иноземных влияний, в том числе культурных. Эта нормативно-ценностная автаркия на уровне «коллективного бессознательного» обусловила появление в православном человеке черт мессианизма. С православием на русскую почву была перенесена и идея соборности, под которой обычно подразумеваются коллективное жизнетворчество и согласие, единодушное участие верующих в жизни мира и церкви. В этом смысле соборность противопоставлялась индивидуальному мудрствованию с его рассудочной, по православным представлениям, абстрактной спекуляцией.

В русском человеке доминирует не рационализм, а интуитивизм. Здесь больше восточной (византийской) иррациональности, чем западной рациональности, поэтому эмоции у русского человека всегда преобладают над разумом, страсти над интересами. Русский человек чаще идет за «голосом сердца», чем за рассудком. Это нашло отражение даже на уровне элитарной культуры, например в стилях философствования. В деятельности многочисленных подвижников духа, представлявших как канонические, так и еретические течения, господствовал нравственно-практический, сократовский стиль. У русского человека преобладает художественно-образное мышление, а не понятийно-аналитическое. И если на Западе повсеместно распространена аристотелевская философия, логика, эстетика, то их рецепция в Византии натолкнулась на ряд препятствий, а в России практически не состоялась. Художественность и эмоциональность проявляется в русских сказках, любви к коллективному пению («хором»), в танцах, сочетающих, с одной стороны, импульсивное, архаичное начало — пляски, а с другой — ритмическую упорядоченность — хороводы.

Соборное переживание и поведение ориентировались не на рассудок, а на «движение сердца» и эмоции. Поэтому в русском человеке «мудрость сердца» неосознанно ставится выше морали и закона, что часто приводит к беспорядку, в котором зачастую отвергаются такие обычно высокоценимые русским человеком добродетели, как справедливость и милосердие, смиренность и душевная теплота. Православие, духовно организуя религиозно-нравственный быт русских людей, способствовало усвоению ими такой системы духовных ценностей, которая, наложившись на языческую культурную среду, привела к формированию особого — иоанновского, мессианского — типа русского человека. В православии очень сильно выражена эсхатологическая сторона христианства, поэтому русский человек в значительной степени апокалиптик или нигилист. Он чутко различает добро и зло, зорко подмечает несовершенство земных поступков, нравов, учреждений, никогда не удовлетворяясь ими и не переставая искать совершенного и правды. Признавая святость высшей ценностью, русский человек стремится к абсолютному добру, поэтому не возводит земные, относительные ценности в ранг «священных» принципов. Он хочет действовать всегда во имя чего-то абсолютного. Если русский человек усомнится в абсолютном идеале, то может дойти до крайнего предела охлократизма и равнодушия ко всему и способен невероятно быстро пройти путь от невероятной терпимости и послушания до самого необузданного и безграничного бунта.

В русском человеке нет места игре, ему важнее сама жизнь, вследствие чего ему присуща неприязнь к филистерству и лицемерию. Вместе с тем «русский человек любит вспоминать, но не жить» (). Русский человек живет не настоящим, а прошлым или будущим: в прошлом он ищет нравственное утешение и вдохновение своей жизнедеятельности, а устремленность в будущее, постоянный поиск лучшей жизни сочетается с неукротимой верой в возможность ее достижения. Вечный поиск идеала — благодатная основа для возникновения различного рода социальных утопий и мифов. В русском человеке культ прошлого и будущего делает настоящее объектом критики и порождает соответственно две неосознаваемые жизненные установки: постоянное учительство как проповедь нравственного обновления с готовыми на все случаи жизни социальными рецептами и перманентные сомнения, искания, постоянная постановка вопросов без ответов. Сомневаться и учить, учить и сомневаться — две устойчивые склонности русского человека. Добродетелями русского православного человека является пассивность и терпеливость, консерватизм и гармония.

Примечания

1. Героизм и подвижничество (Из размышлений о религиозной природе русской интеллигенции) / П. Струве. - «Золотая философия» - http://philosophy. .

2. О всемирной любви (Речь на пушкинском празднике // Русская идея: сборник произведений русских мыслителей / Сост. ; Предисловие . - М.: Айрис-пресс, 2002. – С.

3. В чем моя вера. – Биб-ка «Ихтика»: www. *****.

Набережные Челны

СОДЕРЖАНИЕ РОССИЙСКОЙ ПОЛИМЕНТАЛЬНОСТИ

В последние годы в философской и социологической литературе активно обсуждается термин «менталитет». В значительной степени это обусловлено необходимостью осмыслить дальнейшую стратегию социально-экономического, политического и социокультурного развития России. Достаточно часто в литературе, особенно публицистической, можно встретить выражения типа «современный менталитет», «менталитет постсоветского общества», «кардинальные изменения российского менталитета» и т. п. Таким образом, многими авторами менталитет рассматривается как своего рода синоним массового сознания. Подобное рассмотрение менталитета представляется нам принципиально неверным. На наш взгляд, в принципиальном плане менталитет отличается от массового сознания следующими характеристиками: а) менталитет характеризуется достаточной устойчивостью. Безусловно, он изменяется, но эти изменения носят сугубо эволюционный, общественно-исторический характер. Историческую устойчивость менталитета одним из первых отметил еще Н. Макиавелли, писавший, что «народ, с которым вынужден ладить правитель, всегда один и тот же. Его нельзя ни изменить, ни заменить по своей воле» [3, 54-55]; б) менталитет, в отличие от массового сознания, имеет естественно-историческую природу, он не является продуктом сиюминутных политических технологий, политический деятель не в состоянии управлять менталитетом той или иной социальной общности, он может его только учитывать в своей деятельности.

На наш взгляд, одним из наиболее удачных определений термина «менталитет» является определение , который трактует данное понятие как «исторически сложившееся долговременное умонастроение, единство (сплав) сознательных и неосознанных ценностей, норм, установок в их когнитивном, эмоциональном и поведенческом воплощении, присущее той или иной социальной группе (общности) и ее представителям» [4, 59]. В рамках данной работы мы будем использовать вышеуказанное определение менталитета как базовое.

С нашей точки зрения, менталитет включает в себя следующие ценностно-мотивационные аспекты:

1) ценность природы. Природа может рассматриваться как субстанция, безусловно господствующая над человеком, требующая подчинения и уважения, либо рассматриваться исключительно с ресурсной, потребительской точки зрения;

2) ценность отдельно взятого человека. Д. Майерс [2] с этой точки зрения различает индивидуалистскую культуру, предполагающую приоритетную ценность отдельно взятой личности, и культуру коллективистскую, где личность изначально подчинена группе, а группа – государству;

3) ценность власти. Власть может рассматриваться как исключительное право, дарованное Богом (монархия), либо как совокупность усилий всех граждан данной общности (демократия);

4) локус контроля как склонность приписывать ответственность за результаты своей деятельности внешним силам либо собственным способностям и усилиям. Безусловно, локус контроля является индивидуальным качеством, присущим отдельно взятой личности. Однако есть все основания утверждать, что представителям определенной социальной общности преимущественно присущ тот или иной локус контроля, этот факт обстоятельно изучен в работах Э. Фромма.

5) ценность труда. Труд может рассматриваться либо как средство, обеспечивающее жизнь, либо как собственно сама жизнь (как, например у протестантов).

6) ценность времени. Время может рассматриваться либо как исчерпаемый, невозвратимый ресурс, расходование которого требует тщательного планирования либо как ресурс неисчерпаемый, а потому ценности не имеющий.

, создавший теорию российской полиментальности, отмечает, что для крупной социальной общности свойственно наличие нескольких менталитетов, характерных для отдельных составляющих социальной общности [4]. Он выделяет четыре базовых российских менталитета: православно-российский, коллективистско-социалистический менталитет, индивидуалистско-капиталистический и криминально-мафиозный.

Отталкиваясь от предложенной типологизации, мы считаем, что в современных условиях необходимо выделить три типа российских менталитетов: традиционно-докапиталистический; социалистический; рыночный.

Рассмотрим каждый из предложенных типов менталитетов, образующих современную российскую полиментальность, более подробно. При этом мы будем отталкиваться от предложенной выше ценностной структуры менталитета.

Традиционно-докапиталистический менталитет является продуктом естественноисторического развития России. Хронологически – это самый первый тип менталитета из существующих сегодня в России. Социалистический этап российской истории существенно изменил ценностную природу традиционно-докапиталистического менталитета, в частности, были существенно ослаблены его православно-религиозные основания, однако он не только не был вытеснен социалистическим менталитетом, но, напротив, оказал на последний существенное корректирующее влияние. Необходимо выделить следующее базовые ценности традиционно-докапиталистического менталитета.

Ценность природы. В условиях традиционно-докапиталистического менталитета господствующим является тезис о естественности, объективности существования природы, ее независимости от человека. Человек получил природу в наследство и должен передать ее потомкам, ничего не утратив.

Ценность отдельно взятого человека. Э. Дюркгейм полагал, что в любом традиционном (доиндустриальном) обществе человек рассматривается как своего рода социальная молекула, имеющая ценность лишь в силу своей включенности в социальные отношения, он это связывал с недостаточностью разделения труда в доиндустриальном обществе. Отношение к отдельно взятой личности в традиционном обществе строится по принципу «свой-чужой». Чужой в традиционном обществе – это всегда источник опасности, ему нельзя доверять и лучше держаться от него подальше. «Свой» – это человек, связанный с остальными «своими» узами родства, общности происхождения, языка. Характерно, что в условиях традиционного общества переход из «чужих» в «свои», как правило, весьма затруднен, поэтому барьер между ними рассматривается преимущественно как непреодолимый. Как следствие, отношения «свой-чужой» строятся на принципах двойной морали: нормы, обязательные в отношении «своих», необязательно (а часто и нежелательно) применять в отношении «чужих».

Ценность власти. Для традиционно-докапиталистического менталитета свойственна подмена понятий «власть» и «субъект власти». Власть в традиционном обществе не ассоциируется с неким безличным формальным порядком. Власть здесь понимается либо как власть природы, как традиционный порядок (это порядок достался мне по наследству и не мне его нарушать), либо как власть конкретного человека и тогда все определяется характером личного отношения человека к субъекту власти, харизматической способностью субъекта власти определять поведение других.

Ценность труда. Труд в условиях традиционного общества, имеет либо ценностнорациональный характер (богоугодное дело, помощь ближнему), либо традиционный характер (трудиться нужно, поскольку это делали до меня, труд я получил по наследству от родителей и должен передать детям). Безусловно, мы далеки от утверждения, что труд в традиционном обществе полностью лишен целерациональных оснований.

Ценность времени. В традиционном обществе время оказывается в распоряжении человека с момента рождения и исчезает с момента смерти. Таким образом, оно даровано человеку Природой (Богом), и соответственно человек не вправе самостоятельно распоряжаться временем.

Социалистический менталитет имеет гораздо более короткую историю. В отличие от традиционно-докапиталистического менталитета, формировавшегося естественно-историческим путем, социалистический менталитет имеет в значительной степени искусственную природу. Социалистический менталитет не находится в антогонизме с традиционно-докапиталистическим менталитетом и вполне способен с ним сосуществовать, что обусловило саму возможность установления социалистического режима в России и его достаточно длительное существование.

В то же время процесс формирования социалистического менталитета очевидно не был завершен, что послужило одной из важнейших причин относительно безболезненного распада социалистического режима. Сам по себе социалистический менталитет, по нашему мнению, базируется на следующим ценностных основаниях:

Ценность природы. В условиях социалистического менталитета природа рассматривается как некая субстанция, очевидно подчиненная воле человека. Согласно социалистической идеологии, человек может и должен программировать изменения природы и реализовывать эти программы изменений на практике. Однако возможность изменять природу в условиях социалистической идеологии имеет достаточно выраженный иррациональный характер. Изменение природы необходимо не для получения практического материального результата, а как демонстрация мощи социалистического общества (типичный пример: проект поворота сибирских рек).

Ценность отдельно взятого человека. В условиях социалистического общества рассмотрение отдельно взятого человека как социальной молекулы не только воспроизвелось, но и усилилось. Состояние, когда отдельно взятый человек не является социальной молекулой, стало приравниваться к преступлению с соответствующими для человека последствиями. Существенным отличием социалистического подхода к человеку от традиционного явилось то, что в традиционном обществе личность подчинена «миру», группе. В социалистическом же обществе личность подчинена государству.

Также в условиях социалистического общества был воспроизведен и модернизирован принцип отношений «свой-чужой», характерный для традиционного общества. Был сформирован тезис о том, что в условиях социалистического общества «чужих» не может быть, здесь могут быть враги, от которых необходимо решительно избавляться. Чужие же находятся за пределами социалистического общества, они несут очевидную угрозу, и от чужих нужно надежно изолироваться.

Ценность власти. В социалистическом обществе значение легальной власти уменьшилось еще сильнее. Определяющей стала власть государства, материализованная в харизматической власти ее вождей. Харизматическая власть усиливалась террором – особым типом власти, который М. Вебер даже не включил в свою классификацию, в силу ее нецивилизованности.

Локус контроля. Согласно социалистической идеологии человек должен верой и правдой служить государству и участвовать в строительстве коммунистического общества, если необходимо, умереть за это. Взамен государство берет на себя всю ответственность за человека, заботясь о нем от рождения до смерти.

Ценность труда. Так же, как и в традиционном, в социалистическом обществе труд не имеет рационального личностного смысла, он не служит средством удовлетворения личных потребностей. Труд каждого человека в отдельности посвящен глобальной надындивидуальной цели: строительству коммунистического общества.

Ценность времени. Прерогатива планирования времени в социалистическом обществе принадлежит исключительно государству, отдельно взятый человек не полномочен расходовать его по собственному разумению.

Рыночный менталитет. На наш взгляд, было бы неверным утверждать, что рыночный менталитет в условиях современной России является исключительно западным заимствованием. Как таковой рыночный менталитет существовал всегда, даже в условиях социалистического общества. Вместе с тем нельзя не согласиться с , который отмечает, что «история отвела российским предпринимателям слишком мало времени, чтобы иметь возможность сложиться как полноценной общественной группе» [1, 89].

Рассмотрим содержание рыночного менталитета более подробно.

Ценность природы. Так же как и в условиях социалистического менталитета, рыночный менталитет предполагает отношение к природе как к объекту целенаправленных изменений. Однако принципиальное различие здесь состоит в том, что изменение природы в условиях рыночного менталитета носит сугубо целерациональный, прагматический характер: хороши только те изменения природы, которые полезны субъекту изменений.

Ценность отдельно взятого человека. Рыночный менталитет рассматривает отдельно взятого человека не как социальную молекулу, а как индивидуальность. Допускается и отчасти даже приветствуется проявление автономности личности (разумеется, если эта автономность не носит девиантного характера).

Ценность власти. В условиях рыночного менталитета ведущую роль играет легальная (по М. Веберу) власть, базирующаяся на своде официально утвержденных безличных правовых норм. Правовые нормы в этих условиях первичны над субъектом властных полномочий, последний не имеет возможности как-либо их произвольно корректировать.

Локус контроля. Рыночный менталитет предполагает интернальность локуса контроля, ответственность за достижения и неудачи здесь принято связывать с собственным потенциалом и усилиями. Человек сам отвечает за свою судьбу, и ни государство, ни общество не несут ответственности за каждого человека в отдельности.

Ценность времени. В условиях рыночного менталитета время рассматривается как невосполнимый, а потому самый ценный ресурс. Расходование этого ресурса должно носить выраженный целерациональный характер, причем, субъектом планирования собственного времени выступает сама личность.

Таково, на наш взгляд, содержание российской полиментальности. Подобный подход позволяет уйти от стереотипно одномерного понимания и может существенно повысить эффективность многих деятельностей, связанных с воздействием на массовое сознание – педагогической, идеологической, управленческой и проч.

Примечания

1.  Гелих методы в бизнесе.– СПб.: «Нева»,1999.–384 с.

2.  Социальная психология интенсивный курс – СПб.; М.: Прайм-Еврознак;Олма-Пресс, 2004. – 510 с.

3.  Государь: рассуждения о первой декаде Тита Ливия; О военном искусстве.– Мн: Попурри, 1998.–672 с.

4.  Семенов российских менталитетов и имманентная идеология России // Вестник СПбГУ. Сер. 6.–1997.– Вып. 4.–№ 27.–С. 59–67.

Волгоград

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР И МЕНТАЛИТЕТ:

ИСТОРИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ РУССКО-ЕВРОПЕЙСКОГО РАЗЛИЧЕНИЯ

Национальный характер, как один из вариантов внешнего проявления феномена менталитета, рассматривается как «исторически сложившаяся совокупность устойчивых психологических черт нации, определяющих привычную манеру поведения и типичный образ жизни людей, их отношение к труду, к другим народам, к своей культуре» [1, 190–191]. В национальном характере тесно переплетаются элементы сознания, идеологии, нравственной культуры, поведения и общественной психики. Отношение к окружающему миру характеризует направленность национального сознания людей. К данной группе черт национального характера относятся такие черты, как консерватизм, религиозность, оптимизм, пессимизм и другие, основанные на внутренних глубинно-психических социально-культурных установках менталитета

Русский национальный характер, по расхожему утверждению, наиболее ярко проявляется в бытовых особенностях, в повседневном стиле жизни, яркие с позиции иностранца черты которого (в настоящем или недавнем времени) для русского народа иногда выделяют исследователи: «существование под одной крышей разных поколений, приверженность к праздникам, семейным, религиозным, государственным, любым, отношения родителей к детям, которые так и не становятся самостоятельными в глазах родителей до седых волос, – все кажется странным...» [2, 57]. В ходе межкультурного диалога некоторые черты нашего национального характера становятся еще заметнее, например, русское неумение преподнести свои знания, узко специализировать их, приспособить на американский или иной лад (о чем писал и ) [3, 107-125]. И при этой беспомощности особенной видится русская душевная распахнутость, а неумелость сочетается со стремлением жить общим домом с другими.

Социально-философский анализ проблемы русского менталитета в настоящей работе также не являет собой некоего идеального решения так называемого «русского вопроса». Но основной идеей здесь выступает следующая: менталитет общества есть феномен, оберегающий социально-психические глубины общества (нации) от внешнего воздействия с целью его, общества, изменения извне. В том же смысле «работают» личностные ментальности – в первую очередь, они оберегают глубинное сознание человека от целенаправленного психического подавления и разрушения, сохраняя индивидуальную и социальную самобытность.

Народность, самобытность – важные для изучения русского характера темы, отражающие круг серьезных проблем. Н. И. Надеждин, затрагивая вопрос о русской самобытности, сопоставляя российские примеры ее с примерами из европейских государств, переводит его в весьма интересную проблемную плоскость: «Почему русские стыдятся быть русскими?», – вопрошает он. Фиксируя «ситуацию отличия» между западной и российской цивилизациями, он говорит о необходимости учиться европейскому отношению к национальности. «Должно начать тем, – пишет , – чтобы выучиться у них уважать себя, дорожить своей народной личностью сколько-нибудь, хотя не с таким смешным хвастовством, как француз, не с такой чванной спесью, как англичанин, не с таким глупым самодовольством, как немец. ...В нынешней Европе... всякий народ хочет быть собой, живет своей, самобытной жизнью» [4, 259]. Это стремление к самобытности видится необходимым развивать и культивировать в русском народе, «заимствуя» из Запада именно это – самопознание (как процесс) и самоуважение (как высокое национальное чувство).

Иллюстрируя тему различия тех или иных наций или их представителей, приводит следующие весьма примечательные характеристики: «Посмотрите на жителя седой туманной Британии: он везде один и тот же, везде верен и ровен себе, везде ходит обледенелым вулканом, везде расчетлив до скаредности и своенравен до самозабвения, величайший эгоист и величайший энтузиаст, в то же время, роскошничает и тяготится жизнью. Во Франции легкомыслие и суетность, родимые пятна народной физиономии, равно выглядывают из-под мантии, пера и блузы погонщика мулов, равно светятся в лекции Сорбонны и в статье “Фигаро”, равно оттеняются в красном колпаке республиканца и на красных каблуках вандетского маркиза. В Германии романтическая мечтательность, невнимание к положительным условиям жизни и страсть к идеализму звучат в стихах Шиллера и в системе Шеллинга, отражаются в пылком бреду молодого студента и в бессмысленной задумчивости честного бюргера, поникшего за кружкой пива, в табачном дыму, над заветным листком “Гамбургского корреспондента”. И никто из них не стыдится себя, не гнушается собой» [4, 259‑260].

Продолжая этот ряд характеристик русскими примерами, восклицает: «Отчего нам стыдиться даже наших щей, нашего квасу, когда англичанин с гордостью воспевает свой ростбиф и пудинг, когда немец считает нектаром свое пиво... Отчего нам не хвалиться своим богатырством, драгоценным наследием удалых предков, когда француз не ступит шагу, чтобы не вскричать, оглянувшись во все стороны: «я француз, я родился бравым...»» [4, 260]. Такой сравнительный аспект замечания автора выводит нас на рассуждения о деятель-ностном характере национальной гордости и самобытности. Важно не только быть собой или иметь гордость, но и прикладывать их, делать нечто, что не вызывало бы ни малейшего сомнения в национальной окраске делаемого. Причем эта «внешность» национальной деятельности должна быть выражением национального характера, то есть феноменом, переходящим из внутреннего плана бытия во внешний план.

Внешний аспект русскости подчеркивал и . Русские, по мнению большинства европейцев, имеют ярко выраженные внешние отличия при всем нашем региональном многообразии. «Для живописца, – замечает он, – существуют особенные черты, которые определяют физиономию того или иного народа, и можно нарисовать, например, русское или итальянское лицо, не делая ни с кого портрета» [5, 119]. Это – своего рода «внешность народа», то есть кажущаяся физиологической характеристика. Понятно, что основой национальности, народности русских выступает, в первую очередь, внутреннее содержание «самости», существенное во «времени большой длительности», проявляющееся многообразием «русских характеров в русском народе».

Подобного рода национальные различия, причины которых мы видим в ментальных особенностях, обозначали в своих работах многие русские философы. Так, например, разграничивает все европейские нации по образности ума. Первые – это умы «узкие и сильные», к ним он относит французов и немцев, стремящихся сократить число образов (которые каждый человек для себя создает в вещах), спаивая необходимо оставшиеся в единую, крепкую, но маловыразительную цепь дедукций. Вторые – умы «широкие и слабые», яркими носителями которых являются англичане, стремящиеся, напротив, к разнообразию ярких и взаимонезависимых моделей. замечает: «Нам полезнее обратить взор к уму английскому, не терпящему в науке придворной чопорности и условного, задним числом наводимого единства,– к отважной мысли, показывающей себя в незаштукатуренном и неприкрашенном виде, с теми укачками, неувязками, противоречиями и отступлениями, которые свойственны живой, не препарированной умственной деятельности» [6, 105-106]. Сравнивая установки научного сознания, весьма примечательно говорит о различной оценке тех или иных исторических фактов, научных результатов носителями исторически разных национальных менталитетов. Конечная оценка зависит, в итоге, от «своеобразия стиля национальной мысли» [6, 109]. Подобного рода замечания относятся не только к сфере действия науки. Это верно в значительной степени и для массового национального сознания в целом.

То, что понятие «западный человек» не представляет собой характеристику конкретной личности или, наоборот, всеобъемлющей общности, это понятно. Это, скорее всего, условный, в значительной степени произвольный, набор личностных качеств, объясняющийся социальными, политическими, природными и иными условиями. Различия в национальных характерах европейских народов, в сравнении, в том числе, с русским, была подмечена : «...между Францией и Германией разница не меньшая и даже большая, чем между Германией и Россией. Классические французы считают мир за Рейном, Германию, Востоком, почти Азией. Цельной европейской культуры не существует...» [7, 71].

Важность социальной детерминации национально-психологических черт русского и немецкого народов и самое общее их разведение характеризуется интересным историческим фактом, подчеркивающим практическую целесообразность этого. Анализ причин неудач германской армии в первой мировой войне поставил перед будущим германским генеральным штабом задачу изучения духовных черт русского народа и особенностей его национального мышления, его социального и экстремального поведения (того, что мы относим сегодня в определенной мере к понятию «менталитет»). Для этого привлекались в качестве консультантов-аналитиков бывшие граждане Российской Империи и СССР. В период подготовки войны в России, как пишет Ю. Бородай: «...надо было кроме всего прочего – кроме экономической статистики, оценки военного потенциала, потенциала технического и т. д. – не ошибиться (что было очень важно) и в оценке русского менталитета, русского характера» [8, 31].

На несоединимое единство русской национальной души, которое просматривается в самом первом приближении, указывал известный отечественный философ и богослов : «Нетрудно различить в русском быте разнородные слои – варяжский, византийский, славянский, татарский, финский, польский, московский, «санкт-питербургский» и прочая... Как бы сами собой перебрасываются мостики к норманским «вооруженным купцам», к византийскому цезаропапизму и Номоканону, к Золотой Орде и кочующим инородцам, к иезуитам и шляхте и т. д.» [9, 101]. По-видимому, именно этой особенности русской души и не сумели понять германские стратеги, оценивая значение национального характера народа, который они намеревались победить.

Заслуживают внимания и представления А. Шопенгауэра о национальном характере, разворачиваемые им в контексте противопоставления человека обществу и одной нации – другой, основным из которых является утверждение о том, что «индивидуальность гораздо важнее национальности». «Национальному характеру,– полагает мыслитель,– так как он свидетельствует о массе, по справедливости, никогда нельзя приписать много хорошего. Напротив, человеческая ограниченность, извращенность и дрянность проявляются в каждой стране, только в другой форме, и это называется национальным характером. Получив отвращение к одному из них, мы хвалим другой, пока и с ним не случится того же. Каждая нация глумится над другою, и все правы» [10, 508-509]. То есть, по А. Шопенгауэру, нация или народ может рассматриваться как сложение индивидуальных пороков представителей данной нации или народа. Это утверждение вполне справедливо с учетом позиции, занимаемой исследователем. Вместе с тем, не следует упускать из виду, что народ может рассматриваться и как некоторая сумма положительных черт людей, его составляющих. Такой взгляд, по нашему мнению тоже имеет право на существование.