Художественная модель мира (стр. 8 )

Вместе с тем названные состояния снега порой «проникают» в текст не только как сюжетное обрамление, деталь в описании ситуации, героя, его эмоций и пр., но и сами становятся объектом эстетических переживаний, что проявляется в образном описании этого вида атмосферных осадков. Несомненно, что каждый автор стремится передать индивидуальное видение, неповторимость впечатлений и в большинстве случаев достигает этих целей. При этом, как показал анализ контекстов, в русской поэзии наблюдаются общие черты, или направления концептуализации, в образном осмыслении снега как объекта мира. Направление концептуализации определяется тем, что «выбирает субъект в качестве доминанты для отражения свойств окружающего мира» [Симашко, 2006, с. 36]. В качестве доминанты направлений выступают те признаки, свойства объектов или целостные объекты и явления, которые привлекаются путем ассоциации для индивидуализации описываемых явлений действительности. С учетом этого становится возможным установить общие черты и в определенной мере выявить особенности индивидуально-авторского осмысления снега как явления природы в одном из его состояний – падении. Анализ русской поэзии XVIII – конца XX веков показал, что общими направлениями поэтической концептуализации снегопада являются антропоморфные, зооморфные образы и образы конкретных предметов [Морозова, 2010].

Приведем некоторые примеры из произведений XX века для подтверждения выделенных направлений. Например, одна из особенностей протекания снегопада – густота падающего снега – в поэзии XX века получает различное образное выражение. Так, Д. Самойлов в стихотворении «Снежный лифт» сравнивает снегопад с предметом из жизни человека: [Снег. – Н. М.] падает наискосок / На бульвар, на киоск, / На лоток, / На дома, / На забор из досок. Сравнение снегопада с лифтом позволяет поэту подчеркнуть характер протекания погодного явления: картина сплошного снегопада, снега, текущего непрерывным потоком, ассоциируется с лифтом. Движение снежного потока, который человек наблюдает, находясь «внутри» снегопада, сравнивается с движением лифта: как лифт движется через этажи, сквозь дом, так и падающий снег просеян сквозь сотню сит. В строках Е. Евтушенко Идут белые снеги, / как по нитке скользя сравнение падающего снега с нитевидным движением мелких частиц позволяет подчеркнуть другую особенность в восприятии этого погодного явления. Взгляд лирического героя задерживается на снежинках, траектория падения которых напоминает скольжение мелкого предмета по нити. В то же время форма множественного числа – идут снеги – позволяет передать целостную картину: именно так (как по нитке скользя – спокойно, равномерно, непрерывно) движется весь мелкий снег, видимый в тот момент лирическому герою.

Образы живых существ, привлекаемые для описания снегопада, способны наиболее органично представить снег в движении. В зависимости от формы и размера падающих снежинок в изображение снегопада вовлекаются наименования различных представителей фауны. Так, В. Боков, описывая снегопад и скопление снега на шапках и плечах людей, создает развернутый образ: Сажусь в троллейбус, снег уж тут как тут, / Пристроился на плечике соседки. / Глядит, как горностай, с еловой ветки. В приведенных строках снег на одежде сравнивается с горностаем, что помогает воспринять имплицитно выраженную информацию об особенностях снежинок: их большом размере и пушистой форме.

Доминантой этого направления концептуализации стали образы не только животных, но и человека. Например, Л. Авербах, употребляя названия действий человека, создает трогательный образ снегопада как ласкового существа: Зима. Снег обнимает крыши / и трется о стекло щекой. Одновременно с этим передаются иные признаки снегопада: создается картина густого снега, обозначается особый звук, возникающий при касании снега о стекло. Сравнение с рукоделием позволяет представить снегопад, постепенно заполняющий снегом все поверхности: Всю ночь он вяжет скатерти для пира, / Глубокий и пушистый, белый снег (В. Боков).

Итак, нами приведены аргументы и некоторые примеры в защиту выдвинутого в начале статьи тезиса о значимости для русского поэтического сознания снега как вида атмосферных осадков. В частности, постоянное внимание поэтов к образу снегопада выражается в непрекращающемся до конца XX века стремлении авторов точно, ярко передать особенности падающих снежинок, в постоянном поиске новых средств описания этого погодного явления.

В истории русской литературы 80–90 годы XX века являются особым этапом. Особым его сделала появившаяся у поэтов «свобода»: в литературе словно «обрушились берега, разлилось половодье» [Ковальджи, 1994, с. 8]. Правда, множество новых имен в поэзии по-разному воспринимается критиками. С одной стороны, говорят об исчезновении поэзии, как и всей русской литературы [Арабов, 1994, с. 32], с другой – о возвращении поэзии «к своему извечному призванию – к духовному, нравственному и эстетическому, к беседу с глазу на глаз, к индивидуальному избирательному воздействию на читателя» [Ковальджи, 1994, с. 7]; о появлении «новой искренности», состоящей в изменении взгляда автора – от персонажа, к человеку [Иванова, 1998, с. 197–198]. Множество новых имен связано с формированием в это время новой поэтической парадигмы, представленной рядом направлений (неомодернизмом, метаметафоризмом, концептуализмом, постконцептуализмом, неосентиментализмом).

Несмотря на раздробленное пространство литературного процесса 90-х годов, для поэзии этого периода характерны общие черты, среди которых выделяют особую репрезентацию поэтического «я», поиск индивидуального поэтического голоса наряду с активным использованием черт «чужого» стиля и языка [Левченко, 2005].

Особенности художественного мышления поэтов отдельного периода возможно определить не только в ходе анализа их стилей, специфики метода отображения реальности, но и при рассмотрении их текстов под «микроскопом» когнитивной лингвистики. Так, интересным представляется установить особенности эстетического отражения в художественных текстах целостного фрагмента действительности.

Несмотря на разнообразие стилей в поэтической модели мира конца XX века образ снега продолжает занимать значительное место. Об этом свидетельствует более 1,5 тысяч поэтических контекстов с описанием снега (в том числе и снегопада), извлеченных из ведущих российских литературно-критических, литературных и общественно-политических журналов «Дружба народов», «Звезда», «Знамя», «Москва», «Наш современник», «Нева» (за период с 1980 по 2000 гг.). Обращение к журнальным источникам связано, во-первых, со стремлением наиболее полно охватить выбранный временной пласт русской поэзии; во-вторых, с намерением изучить в первую очередь образцы «живой словесности», которые, как известно, проходят своеобразную «проверку», «оценку» редакционной коллегии; в-третьих, с возможностью получить некоторые сведения об авторе, в том числе о месте проживания (Россия или зарубежные страны), об объеме литературного творчества, о членстве его в Союзе писателей России и пр. Считаем, что для формирования исследовательских ориентиров в современном потоке информации и в ситуации «многоголосия» публикуемых сегодня авторов это необходимо.

Анализ собранного материала показал, что в описании снега наблюдаются как традиционные черты его изображения, так и новые, обусловленные, представляется, эволюцией поэтического сознания. При этом, с одной стороны, прослеживается отражение действительных признаков падающего снега, получивших закрепление в русской поэзии на предыдущих этапах ее развития. Например: И на пушистый снег блескучий / Упал другой, колючий снег (В. Казанцев); Сияет, сеется снежок / И невесомый, и прозрачный (В. Лапшин); Все льется серенький снежок / Из сереньких небес (В. Левыкин); Снег заморосил (В. Левыкин) и др. С другой стороны, в текстах авторов конца XX века появляются и новые для поэтической модели мира признаки снегопада, например: Он [Снег. – Н. М.] летит и летит, и моих не касается век. / Он, конечно же, синий и пахнет, естественно, мятой (В. Шемшученко); Запах флорентийского ириса / Осенил российские снега (Д. Кан). Отметим, что «новым» данный обонятельный признак назван условно: естественно, он не отражает свойств, вновь появившихся у снега в XX века (снег как природный объект в 1800 и в 1990-е годы тот же самый). Появление в художественном мире снега с запахом мяты, ириса скорее обусловлено индивидуально-авторскими ощущениями, ассоциациями. В этом смысле стоит говорить о развитии образа снега, о появлении у него лишь в поэтической (а значит, вторичной) модели действительности новых признаков.

Наряду с этим в поэзии конца XX века формируются и новые направления образной концептуализации снегопада. Так, в качестве образов сравнения выступают, например, природные объекты. Б. Гагиев для создания образа густого снегопада использует ассоциацию с водопадом: С неба снег струится / Белым водопадом. / Землю укрывает / Бережно и тихо. Видим, что в данном случае для передачи непрерывно текущего с неба снега поэт использует образ природного объекта: сравнение водопада с падающим снегом позволяет точно передать картину зимней погоды, подчеркнуть особенность снега, густо и непрерывно падающего.

Особую группу контекстов с описанием снегопада составляют те, в которых прослеживается ассоциативная связь падения снега с божественными силами. Эта особенность художественного осмысления снегопада проявляется в использовании слов и связанных сочетаний, соотносящихся в языковом сознании с темой «Бог, божественные (сверхъестественные) силы» (к примеру: Боже, Бог, ангел, рай, милостыня, благостный, благословлять, Божье явление, с неба данный и др.), ср.:…помилуй, Боже. / Из перины туч распоротой / Валится и кружит / Белый снег над черным городом / И уходит в лужи (В. Шнейдер); Петербург устал от осени, / Возмечтал о манне с неба, / Протянул ладони к просини – / Ловит милостыню снега (В. Шнейдер); В тот год зима была мягка / и нежностью нас соблазняла, / снегами нас благословляла (В. Маранцман); Замело мою Родину снегом, / И дома, и проселки в снегу. / Это ангел метет по сусекам, / Белоснежную сыплет муку (В. Скиф); Шел снег, и пухом, и пером, / И серебром мне с неба данный (Н. Карташева); Холод, холод, снег искристый, / Словно он примчался к нам из рая, / Где живут по двести лет и триста, / Или вообще не умирая (В. Сорокин). Устойчивая художественная ассоциация падающего снега с особой сверхъестественной силой, посылающей снег на землю, свидетельствует о формировании новых художественных ориентиров в осмыслении этого погодного явления.

Художественная ассоциация снегопада с божественными силами получает развитие в творчестве различных авторов. Это проявляется в первую очередь в наделении снега, падающего с неба, особой, исцеляющей силой: Это нужно России израненной, / Потому и сбывается в ней: / По-над шрамами жизни неправедной / Исцеляюще кружится снег (Н. Пересторонин); Пора осторожных глухих снегопадов. / Все раны земные прикроет снежок (Е. Балашова).

Эмоциональное восприятие лирическим героем падающего с неба снега различно. Например, у Н. Новикова снегопад ассоциируется с радостным посланием людям: …между нами – легкий снег, / Его нам сыплют небеса: / Живи и здравствуй, человек! Снегопад дарит ощущение радости бытия, поэтому ожидание снега или его первое появление связывается с положительными эмоциями лирического героя, с его особым психофизиологическим состоянием: Снег валится обилен и лохмат, / Неся всему томительную негу / И свежести редчайший аромат, / Доступный небесам и человеку <…> / И празднично в душе (В. Демурин). Падающий снег (как и вообще появление его) вызывает у лирической героини Л. Жуковой состояние душевного подъема, энергичности, внутренней легкости, в целом воспринимается как знак хороших перемен в жизни: Этот снег – неожиданный гость. / С ним забудешь дела – ну и пусть. / Он тряхнет стариной, он блеснет новизной, / Каждый год он немного иной. / И он голову вмиг мне вскружит. / Он меня обнадежить спешит.

Наряду с этим встретились контексты, в которых процесс падения снега, снегопад ассоциируется с течением времени, с отдельным периодом в жизни отдельного человека или всей страны, например: Мы говорим – как в кадке голос гулок, / И ветер-стеклодув сжимает оболочку, / И все – снежинки, крыши, переулок – / Стремится вверх, в заоблачную точку, / Откуда время сходит снегопадом (О. Старостина). В строках Л. Мочалова падение снега связывается с конкретными событиями в жизни человека: Странно, но еще об этом помню!.. / И размытое лицо России, / надо мной склонившееся слепо… / И прочтенье нашей биопсии… / И беспамятные хлопья снега… / Снег… И безвозвратная дорога / Жизни, что накатывала, раня. В воспоминаниях о страшном сообщении (прочтенье нашей биопсии) присутствует падающий снег, который можно воспринимать и как объективную деталь той ситуации и как символ течения времени – неудержимо идущего вперед и неизменяемого человеком. В выстраиваемой оппозиции «человек помнящий – беспамятный снег» эпитет беспамятный подчеркивает безучастность, равнодушие природы к судьбе отдельного человека.

В некоторых случаях контексты являются довольно информативными: наблюдается соединение образного описания падающего снега с его художественным осмыслением, например: Былой костер хочу разворошить, / но нет огня, а сверху порошит / тончайший снег февральского помола. / Возможно, это вечности налет, / он покрывает жизни переплет, / как пыль (В. Дмитриев). Здесь помимо передачи особенности падающих снежинок – их мелкий размер, эксплицированный словами порошит, тончайший, помол – выражено авторское философское восприятие снегопада: несмотря на желание лирического героя изменить свою жизнь, придать ей новый импульс, снег неумолимо падает на землю как знак того, что изменить судьбу не по силам человеку.

Итак, снегопад в художественном мире авторов конца XX века воспринимается через призму субъективных переживаний, связанных с «личным» пространством. Наряду с этим наблюдаем сопряжение погодных подробностей и широких исторических обобщений: снегопад ассоциативно связывается не просто с течением времени, но с конкретной эпохой, с историческими событиями, важными как для автора и его героя, так и для русского народа в целом, например: С кровью рожден и кончается век, / Страшною силой Россия ведома, / Сыплет внезапный сентябрьский снег / На баррикады у Белого дома. / Нет еще танков рухнувших тел, / Есть только дикая схватка без правил. / Кровью окрасится снег не хотел, / Отшелестел и под вечер – растаял (А. Бобров). Внезапное появление снега в то страшное для нашей страны время (путч 1991 года) и его нежелание окраситься кровью актуализирует одно из новых для поэтического сознания признаков снега – ‘принадлежность небесной (божественной) сфере’. В осмыслении тех событий в сознании поэта установилась ассоциация с определенной деталью – с конкретными погодными условиями, именно они участвуют в осмыслении истории.

Лирический герой Г. Горбовского воспринимает снегопад сквозь призму неблагоприятной социально-политической ситуации в стране, в результате чего образ падающего снега окрашен негативными эмоциями: Снег за окном какой-то страшный: / Шальной, хмельной и холостой – / Сегодняшний, а не всегдашний, / Летит над улицей пустой… / Какое время над страною, / Таков и снег – молчит и прет! / И застилает пеленою / Вчерашний день, судьбу, народ… Здесь находим настойчивое авторское ассоциативное соединение снегопада с тем временем, когда он происходит. Наличие в тексте определений страшный, шальной, хмельной и в более широком контексте – жуткий, больной передает тревожное состояние автора и его героя, переживающих за судьбу народа. Этот пример ярко иллюстрирует общую черту мировосприятия русских поэтов XX века: «Русские поэты оказались в эпицентре трагедий XX века, “трещина мира” прошла через их сердце, словно обретало порой непосильную для поэзии нагрузку. В этом смысле судьба нашей поэзии уникальна. Будем гордиться и одновременно просить Господа, чтобы он даровал нам нормальную жизнь наконец…» [Ковальджи, 1994, с. 6].

Ассоциация снегопада с ходом истории, с течением времени позволяет авторам конца XX века создать многослойные, глубокие метафорические образы. В этом плане особого внимания заслуживает стихотворение Н. Пересторонина «Снегопады двадцатого века…»: Снегопады двадцатого века, / К сожалению, сводят на нет / След реликтового человека, / Снежной истины тающий след. / Не выходит скрепить во спасенье, / Как звеном меж людьми и зверьем, / Ненадежную связь поколений, / Связь далеких и близких времен <…> / И простит человек человека, / Но, верша человечеству суд, / Снегопады двадцатого века / Белой солью на раны падут.

Таким образом, наблюдения над особенностями изображения, художественного осмысления отдельного фрагмента окружающей действительности позволяют, с одной стороны, определить эволюцию в изображении актуального для национальной поэзии образа, с другой – выявить жизненные духовно-нравственные тенденции поэтов отдельного, а в нашем случае – сложного периода развития литературы, культуры, страны в целом.

Библиографический список

Coda // Вопросы литературы. 1994. № 4.

Н. Происхождение мифа. Статьи по фольклору, этнографии и мифологии / сост., подгот. текста, статьи, коммент. . М., 1996.

Преодолевшие постмодернизм // Знамя. 1998. № 4.

Проясненный небосклон // Вопросы литературы. 1994. № 4.

А. Русская поэзия 1990-х: смена парадигм // Современная русская литература (1990-е гг. – начало XXI в.): учеб. пособие. СПб., 2005.

Эволюция эстетического поля денотативного класса <снег> (на материале русской поэзии XVIII–XX вв.): дис. … канд. филол. наук. Северодвинск, 2010.

Симашко Т. В. Денотативный класс как основа описания фрагмента русской языковой картины мира: дис. ... д-ра филол. наук. Северодвинск, 1999.

В. Языковая картина мира и способы ее фрагментации // Языковая картина мира в кумулятивном аспекте: монография. Архангельск, 2006.

Лексическое значение и внутренняя форма как способы концептуализации мира природы (на материале говоров Архангельской области): дис. … канд. филол. наук. Северодвинск, 2004.

[16]

Слово художник в текстах

Различные исследования показывают, что наименования лиц по профессии, роду занятий, деятельности составляют одну из самых развитых в русском языке и частотных в текстах групп [Козленко, 2004; РСС, т. 1, с. 373–386].

Русский люди – та сфера интересов , которая определила социальное пространство его художественных, публицистических, эпистолярных произведений. Писателю был интересен человек с его «особинкой», которую чаще всего составляло мастерство, талант: изограф и тупейный художник, знаток лошадей и оружейник… В идиолекте данные наименования многочисленны: автор, актер, актриса, архиерей, вкладчик, вор, генерал, горничная, гостинник («Содержатель гостиницы») [СЦС], гувернантка, девка (‘гулящая’), дворник, делегат, делопроизводитель, естественник («Специалист по естественным наукам») [ТСУ], живописец, журналист, извозчик, издатель, издательница, импровизатор, инженер, инспектор, интервьюер, колдун, композитор, критик, купец, купчиха, кухарка, лавочник, лакей, литератор, магик, математик, медик, министр, митрополит, моряк, нянька, обер-прокурор, переводчик, переписчица, писательница, писатель, повар, поп, портной, посыльный, поэт, протоиерей, протопоп, профессор, профос, рассказчик, ревизор, редактор, ректор, рыбак, садовник, сапожник, священник, семинарист, синолог, слушатель, солдат, столоначальник, студент, торговец, учитель, фельетонист, филолог, философ, фотограф, художник, художница, цензор, цирюльник, чиновник, шпион, «шульер», юнкер, юрист и др.

Рассмотрим слово художник в идиолекте , отражающем картину мира писателя. Оно встречается как в эпистолярных текстах (9 употреблений в письмах 90-х годов ХIХ века [Леденева, 2007]), так и в художественной прозе: …про древнейшего русского художника Парамшина («Запечатленный ангел») (Лесков, т. 4, с. 349); …я прихожу к тебе за советом: помоги мне, художник! («Гора») (Лесков, т. 8, с. 309); дал мне помощь – отыскать адрес московского художника Валентина Александровича Серова, который постом этого года написал мой портрет для (№ 000) (Лесков, т. 11, с. 584); Если портрет будет доставлен Вам в раме, то, может быть, следовало бы сделать и фотографии с рамою и с обозначением («С масл. портр. художн. Серова, 1894 г.») (№ 000) (Лесков, т. 11, с. 586).

Широко определенное как «посвятивший себя художеству, изящному искусству» [Даль, т. 4, с. 569], значение слова художник в идиолекте представлено прежде всего объемом двух узуальных лексико-семантических вариантов (ЛСВ): «1. Книжн. Человек, творчески работающий в какой-н. области искусства. Любой художник Вам скажет, что собственный глаз иногда (и даже часто) “за­сматривается” и не замечает, где есть что-то, требующее пополнения или облегчения. 227; 2. То же о живописцах. Был у меня Третьяков и просил меня, чтобы я дал списать с себя портрет, для чего из Москвы прибыл и художник, Валентин Александрович Серов» [Леденева, 2007, т. 1, с. 432].

Второй ЛСВ как единица идиолекта использовался писателем чаще, что говорит также о его актуализации во второй половине ХIХ века под влиянием экстралингвистического фактора – развития изобразительного искусства в России: Пустяки, – говорит, – я сам из города художника привезу; он не только копии, а и портреты великолепные пишет. – Нет-с, – отвечаем, – вы того не извольте делать, потому что, во-первых, через этого светского художника может ненадлежащая молва пойти, а во-вторых, живописец такого дела исполнить не может («Запечатленный ангел») (Лесков, т. 4, с. 348). Отметим синонимизацию по соотнесению художник – живописец; ср.: …ноне, мол, у светских художников не то искусство: у них краски масляные (Там же); Наши художники вообще не знают меры («Зимний день») (Лесков, т. 9, с. 405); Я ничего этого делать не стану, а постараюсь дать указание: чем Ге был полезен как художник и в чем ему следует подражать (№ 000) (Лесков, т. 11, с. 596); Ваше упоминание о разговоре с художником (в статье о Мопассане) очень замечено в их среде и произвело впечатление, как «зерно, падшее на камень» (Там же); Потом Владимиру Васильевичу хочется, чтобы я написал, что Николай Николаевич говаривал «о художниках», и между прочим о Репине (Там же).

Слово художник в русском языке – член парадигмы гиперо-гипонимического строения: «Художник, живописец (портретист, баталист, маринист и проч.), иконописец (богомаз), скульптор, ваятель. Артист» [Абрамов, URL]. Ее границы, безусловно, в узусе и конкретном идиолекте различаются.

В эпистолярных текстах писателя конкорданс рассматриваемого слова указывает на активное функционирование его в числе агентивов, называющих лицо по роду занятий, что отражают и художественные контексты; см.: «художник: художник любит (дело), прибыл художник, художник скажет; большой художник, любой художник, московский художник; художник Серов; адрес художника, письмо художника, портрет художника (Серова), разговор с художником; (быть полезным) полезен как художник, говаривать “о художниках”» [Леденева, 2007, т. 2, с. 269].

используется и первый, стилистически окрашенный ЛСВ слова художник. Его употребление как единицы идиолекта связано с актуализацией в контексте положительнооценочной семы. Так писатель обозначает свои приоритеты, указывает на признание им роли таланта в жизни человека, имеющего профессию, род занятий, увлеченного чем-либо, и на ответственность за него. Семантический компонент ‘талант’ принадлежит к ценностным составляющим значения, определяет аксиологическое содержание и стилистический потенциал единицы идиолекта (ЛСВ-1 художник) в контексте. применяет его также для характеристики коллеги по профессии – писателя, подчеркивая тем самым восхищение творчеством (соответствующие семы эксплицированы благодаря синтагматике: большой художник): А что касается «Пруденция», то я с ним думал долго и советовался о нем с Гончаровым, и прилагаю Вам при этом подлинное письмо большого художника... (№ 000) (Лесков, т. 11, с. 517). Следует отметить в составе семемы и эмоциональный (имплицитный) коннотативный компонент.

Если характеризует героя произведения как выдающегося мастера своего дела, называя его художником, то в значении прежде всего актуализируется сема ‘мастерство’. Авторское словоупотребление демонстрирует широкий взгляд на смысловой объем понятия «художник»: мастерство в любом деле, не столько профессионализм (‘профессионал’), сколько высокое искусство, вызывающее восхищение: У нас многие думают, что «художники» – это только живописцы да скульпторы… («Тупейный художник») (Лесков, т. 7, с. 220) – ‘художник не только живописец или скульптор’, ‘искусство как высшее проявление творческой деятельности в любой сфере’. См.: Зенон, как большинство художников того давнего времени, знал не одну златокузню («Гора») (Лесков, т. 8, с. 308).

Данные семантические компоненты соответствуют национальной ментальности и обнаруживаются в пропозиции лесковских произведений «Запечатленный ангел», «Тупейный художник», «Гора». Их использование не служит показателем оригинального, неповторимого осмысления содержания слова художник, хотя и указывает на интенцию автора, заключающуюся в стремлении подчеркнуть большую роль таланта в жизни, его ценность (вектор – раздумья о собственном месте в литературе; см. пример выше: писатель – художник). Понимание и экспликация в текстах этнокультурных смыслов – показатель производности идиолекта и его прочной связи с общенародным языком.

Так, художником, достойным уважения, славы (компоненты ‘слава’ и ‘ценностный’ эксплицированы контекстуальными партнерами), представлен герой повести «Гора» на сюжет «Пролога» златокузнец Зенон: а) в авторской характеристике: Посреди всех художественных произведений искусства, наполнявших покой, стоял сам художник («Гора») (Лесков, т. 8, с. 308); б) в характеристике, даваемой этому персонажу в речевой партии другого героя произведения: Ты не должен сердиться, что я прихожу к тебе, художник. Меня привлекла к тебе твоя слава. Женщин влечет к себе слава, а ты славный художник («Гора») (Лесков, т. 8, с. 309) – см.: влечет слава (сема ‘наличия’), славный художник (положительнооценочная сема высокой степени оценки).

Слава художника прямо связывается в оценке с высокой степенью проявления таланта (см. аксиологический предикат огромна), с запечатлением граней дарования в том, что создано им (см.: высокому совершенству работы): Слава художника отвечала высокому совершенству его работы, то есть была огромна… («Тупейный художник») (Лесков, т. 7, с. 220). Слава внутренне обусловлена наличием одухотворяющей силы (см.: идея, любовь): У других людей не так! Гейне вспоминал про портного, который «был художник» и «имел идеи»… («Тупейный художник») (Лесков, т. 7, с. 220). Однако поиски славы писатель не считает достойной стороной деятельности истинного художника: важнее совершенствоваться в своем искусстве. См. антитезу дело – похвала: Это порука за то, что художник любит свое дело больше похвал... (№ 000) (Лесков, т. 11, с. 482).

Единицей идиолекта художник представляется нравственная категория, отражающая различные этические концепты (правда – истина, ценность и т. д.) с пересекающимися полями. Это подтверждается и объемом семантики производного художница, которое контекстуально противопоставляется прежде всего по аксиологическому компоненту, негативнооценочному мастеричка: Что такое художница без образованного ума, без облагороженного идеала, без ясной фантазии и без вкуса, развитого чтением истинно художественных произведений?.. Это не художница, а «мастеричка» (№ 000) (Лесков, т. 11, с. 481). См. сообщающие о требованиях к художнику номинации, выступающие в качестве контекстуальных партнеров (образованный ум, облагороженный идеал, вкус), которые раскрывают авторское понимание значения и роли художника (-цы).

Такие особенности осмысления семантики, отражающие черты национальной ментальности, становятся ведущими при реализации слова художник применительно к герою произведения «Тупейный художник», который входит в галерею созданных образов трагических талантов из народа (ср. Левша).

Стремление показать необычайную талантливость – даже избранность – простого русского человека является идиостилевой константой писателя, доказать это – важнейшая интенция его творчества. Ее транслирует текст, для выделения которого избрана автором указанная выше яркая номинация «Тупейный художник», относимая нами к идиолектемам – ментефактам, единицам конкретного идиолекта, языкового стандарта или окказиональным, вобравшим интенцию автора [Леденева, 2004].

Идиолектемы репрезентируют прагматикон языковой личности автора, они получили особое, отличное от узуального, стилистическое, семантическое и коннотативное содержание. См.: Главная особенность гримировального туше этого художника состояла в идейности («Тупейный художник») (Лексов, т. 7, с. 222); Но это не был простой, банальный мастер с тупейной гребенкой за ухом и с жестянкой растертых на сале румян, а был это человек с идеями, – словом, художник (Там же). В семантическом содержании идиолектемы тупейный художник (‘парикмахер, гример’) находит отражение гуманизм как основа идейно-эстетического пафоса творчества писателя, на что указывает спектр коннотативных приращений (положительная оценка, мысль об «идейности», духовном начале как непременном качестве таланта, который является свойством истинного художника в любом роде, а без него произведения мастера мертвы).

демонстрируется широкое понимание прекрасного как эстетической категории. Необычный объем семантики и яркая форма номинанты тупейный художник позволяют отнести ее также к прецедентным единицам русской культуры.

Библиографический список

Агентивные имена как средство выражения оценочных значений в идиостиле Федора Михайловича Достоевского: дис. ... канд. филол. наук. Мичуринск, 2004.

Индивидуальное и общее в идиолекте : лексический состав эпистолярных текстов 90-х годов ХIХ века: словарь: в 2 т. М., 2007.

Ментефакты и идиолектемы // Педагогическое образование и наука: научно-методический журнал МАНПО. 2004. № 4.

Словари

Русские синонимы и сходные по смыслу выражения. М., 1999. URL: http://slovari. yandex. ru/dict/abramov/.

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 ч. М., 1978–1980. (В тексте – Даль.)

Русский семантический словарь. Толковый словарь, систематизированный по классам слов и значений / РАН. Ин-т рус. яз; под общей ред. . М., 1998. (В тексте – РСС.)

Словарь церковнославянского и русского языка, составленный II отделением Императорской Академии наук. СПб., 1847–1848. (В тексте – СЦС.)

Толковый словарь русского языка / под ред. : в 4 т. М., 1935–1940. (В тексте – ТСУ.)

Источник

Собр. соч.: в 11 т. М., 1958. (В тексте – Лесков.)

[17]

Фразеологизмы в ранней публицистике :

семантико-стилистический аспект

Статьи 60-х годов насыщены различными по происхождению, стилистической окрашенности, степени варьирования фразеологическими единицами (ФЕ), что соответствует особенностям стиля газетных изданий. По наблюдениям , «публицистические тексты являются оптимальным “полем”», где для создания ясной и недвусмысленной оценки «многообразно функционируют различные по семантике фразеологизмы современного русского языка» [Чепасова, 1984, с. 101].

Интерес для исследования представляют ФЕ, «способные передавать <…> целую гамму красок и эмоциональных оттенков с той или иной степенью выразительности» [Добрыднева, 1998, с. 2], поскольку фразеологизмы – «это своего рода микротексты, в которых помимо образного описания собственно обозначаемого фрагмента действительности присутствуют и созначения (коннотации), выражающие оценочное и эмоциональное отношение говорящего к обозначаемому» [Телия, с. 14]. Например: Новосельский, присев с Любою на тростниковый диванчик, успел все перевернуть вверх дном в голове этой <…> русской женщины; Все это обыкновенно скользит, как с гуся вода; В последнем акте Огурцов приходит домой пьяным: он зашел по дороге в трактир с секретарем, напился, и теперь ему черт не брат; Им что ни поп, то батько, лишь бы замуж выйти («Русский драматический театр в Петербурге»).

Как образные единицы устойчивые обороты являются средством речевого воздействия на читателя, придают произведениям необыкновенную колоритность, наглядно проявляют позицию автора. Обо всем этом сигнализируют контекстные актуализаторы. В качестве таковых в статьях выступают вводные слова (по-нашему), лексемы с подчеркнуто сниженной оценочностью (грубость, низкопробный, бездельник, говорильня), слова, приобретающие в контексте дополнительные иронические обертоны (милые соотчичи), лексемы, обозначающие высокую меру, сильную степень проявления какого-либо качества, действия или состояния (так), диалектизмы (взвошить) и др. Например: По-нашему, лучше устроиться в селе и приобресть от лечения тысячи больных мужиков 500 честных рублей <…>, чем дополнять 190 руб. годового жалованья в городе взятками, постоянно чувствуя себя между двух огней («Вопрос о народном здоровье»); Нигилистическая грубость низкопробных бездельников драла глаза обществу («Есть ли у нас партии?»); Приказчик и хозяин <…> «взвошат» так <…> что небо покажется с овчинку («Торговая кабала»); Ходить в эту говорильню можно только разве для того, чтобы наслаждаться способностью милых соотчичей пересыпать из пустого в порожнее с убеждением, что от этого кому-то или чему-то есть будто какая-то польза! («Ученые общества»).