Художественная модель мира (стр. 9 )

Фразеология способствует пониманию его глубоко гуманных идей и зависит от тематической направленности и жанровой специфики произведений. Так, в публикациях информационного характера частотны клише; в статьях полемического плана присутствуют различные идиомы, в том числе с яркой экспрессивной составляющей: Везде такие женщины есть, даже между дворничихами и целовальницами, от которых мужья пьют горькую чашу («Русские женщины и эмансипация»); Позы и движения или считаются за что-то совершенно незначащее и свертываются как попало, как Бог по сердцу положит, или воспроизводятся подражанием современным светским львицам и даже просто шикарным француженкам. Бог с ними! Они глаголят не от мира сего («Русский драматический театр в Петербурге»).

Степень коннотативной отмеченности очень высока у ФЕ, «генетически восходящих к реально функционирующим в речи свободным сочетаниям слов, на основе которых они возникли» [Добрыднева, 1998, с. 18]. Такие идиомы, как видно из контекстов, составляют большой процент от общего числа устойчивых оборотов (напиться до чертиков, раздирающий душу, подводные камни, пустить корни, войти в плоть и кровь, вставать на дыбы). Яркая рельефность ФЕ «строится на основе образа. В основе акта фразообразования уже заложена, запрограммирована образность» [Крапотина, 2007, с. 302]. Примеры экспрессивных фразеологизмов многочисленны в публицистике . Нередко они обладают коннотацией, усиленной в тексте актуализаторами (от ужаса и страха), как, например, устойчивое выражение сердце сжимается – ‘о состоянии тревоги, тоски, грусти’ [МАС, т. 4, с. 81]: Теперь «Московский курьер» в 27 и 28 №№ этого года сообщает о быте московских гостинодворских мальчиков такие вещи, что, как мы сказали, сердце сжимается от ужаса и страха за эти несчастные создания, выводимые в люди путем холода, голода, бесприютности и затрещин («Торговая кабала»).

Идиомы с компонентом сердце частично содержат первичную мотивацию структурным составом и отражают душевное состояние неравнодушных людей, поэтому публицист вводит их в контекст: стоит серая деревянная часовня для усопших. Здание очень непредставительное. Его тоже нужно бы или поправить, или вынесть за тюремные стены, в которых и без покойников нудьга берет человека за живое сердце («Страстная суббота в тюрьме»).

Автор подвергает трансформации фразеологизм брать за сердце – ‘глубоко трогать, волновать’ [Жуковы, с. 34] путем расширения его структуры за счет адъектива живой в значении ‘остро переживаемый’ [СО, с. 166]. Тем самым усиливается значение устойчивого выражения до избыточности. Публицист таким образом показывает, что в любых условиях надо заботиться о людях, особенно страдающих, попавших в беду, тех, кто в тюрьме; нужно стараться хотя бы в главном сохранить то, что всегда было основополагающим у православного человека на Руси – душу. Отсюда призыв литератора поддержать несчастных, выраженный в том числе и ФЕ с соматизмом рука. В публицистике используется, например, устойчивое выражение подать руку – ‘протянуть руку для рукопожатия или помощи’ [МАС, т. 3, с. 173]. Значение данного оборота конкретизируется с помощью контекстного партнера – субстантива помощь: знакомит нас с бытом наших меньших братий, возбуждает к ним участие и дает возможность подать им руку помощи вовремя и кстати («О рабочем классе»).

В другой статье автор употребляет синонимичный названному выше фразеологизм протянуть руку (помощи) – ‘помочь кому-либо’ [МАС, т. 3, с. 738]: Русское же купечество не протянуло руки соотчичам, искавшим работы, и как бы в один голос отвечало дворянчикам: «нет-с, нам не требуется; у нас своих много-с» («Несколько слов об ищущих коммерческих мест в России»).

Вопросы помощи ближнему, соотечественнику волновали как -публициста, так и -писателя. Он всегда поддерживал и братьев по литературному творчеству, и детей, и заключенных, и обездоленных. При этом в его публицистических текстах фразеологизмы наряду с лексическими единицами проявляют тревогу автора, его искреннюю заботу и за судьбу каждого отдельного человека, и за социальный класс или целое поколение русских людей. Нередко прибегает к повтору, который служит «проявлением субъективного отношения к языковой материи, свидетельствуя о вкусе к слову, понимании его выразительной силы, эстетической ценности, обнажая цепь ментальных ассоциаций на вербальном уровне» [Леденева, 2000, с. 144].

Повтор лексем и идиом «является яркой идиостилевой чертой, отраженной в разножанровых публицистических произведениях » [Головачева, 2010, с. 90]. Данный прием используется как один из доминирующих, что позволяет эксплицировать авторские установки ментально-лингвального плана, а также выпукло и наглядно реализовать прагматические намерения, непосредственно связанные с проблематикой текста: Эта возможность подать руку помощи вовремя и кстати может быть достигнута только при совершенном знакомстве с положением рабочего класса, а таким знакомством мы решительно не можем похвалиться («О рабочем классе»).

Повтор синонимичных ФЕ подать руку помощи и протянуть руку в синтагматической связи с выражением вовремя и кстати актуализирует логическую связь статей по важному вопросу трудоустройства рабочих в России. Публицист употребляет названные ФЕ как убедительное средство воздействия на читателя. С аналогичной задачей использована идиома глас вопиющего в пустыне – ‘напрасный призыв к чему-либо, остающийся без ответа, внимания’ [СМ, с. 107]. Выражение восходит к библейскому рассказу о том, как «один из древнееврейских пророков взывал к израильтянам из пустыни, но они не вняли призыву» [Ашукины, с. 141]. В лесковском тексте узуальный фразеологизм расширяет экспрессивные возможности за счет ассоциативных связей: Мы глубоко убеждены, что в таком деле, как настоящая эмансипация женщин, всякая пропаганда, раздающаяся в среде наших почтенных соотечественников, будет гласом вопиющего в пустыне («Русские женщины и эмансипация»).

По мнению , «межсловные ассоциативные связи устанавливаются в информационном поле текста между его единицами в условиях взаимодействия их лексико-семантических ресурсов и возникающих в результате этих отношений системой аналогий» [Швецова, 2011, с. 198]. Это наглядно эксплицировано в полемических статьях 60-х годов по женскому вопросу, широко обсуждавшемуся во второй половине ХIХ века в печати, например: нашлись представители, которые закидывали камешки в людей, писавших о женском праве («Русские женщины и эмансипация»).

ФЕ закидывать камешки (в людей) представляет собой контаминацию устойчивого выражения бросать камешек в огород – ‘делать неодобрительный намек по адресу кого-либо’ [Жуковы, с. 37] и идиомы бросать / кидать / пускать камнем (в кого) – ‘осуждать, обвинять, издеваться’ [Жуковы, с. 37]. Первый фразеологизм не имеет структурных вариантов, в то время как второй допускает варьирование стержневого компонента, но предполагает строгую грамматическую подчиненность зависимого элемента. Таким образом, структурная трансформация ФЕ влечет за собой и семантические преобразования. Значение контаминированного публицистом оборота можно представить так: ‘издеваться над кем-либо не явно, а намекая, то есть исподтишка’. Такой подход был неприемлем для открытого и искреннего в выражении своей позиции . Несмотря на то, что ФЕ бросать камнем восходит к свободному словосочетанию с первичной мотивацией компонентного состава – «в древней Иудее существовала казнь – забрасывать осужденного камнями» [Ашукины, с. 59], в более поздние исторические эпохи у ФЕ «возникает вторичное образное значение на основе безобразного свободного значения сочетания, понимаемого буквально» [Ройзензон, 1965, с. 66]. По мнению , «именно образ, ассоциативно-образный комплекс признаков, лежит в основе номинации идиомой определенной действительности» [Крапотина, 2007, с. 302].

Наряду с коннотативно отмеченными фразеологическими единицами использует многочисленные идиомы, компоненты которых представляют собой сочетания со стертой экспрессией вследствие отсутствия «живых» отношений между их компонентами (канитель мотать, общественное мнение, почтить вниманием, отхожее место, отрясти пыль предубеждений, прать против рожна, прямая обязанность). Выразительность, яркость устойчивых выражений зависит и от «лексико-грамматических отношений между компонентами этих единиц. Чем реальнее и современнее эти отношения, тем живее лежащий в основе этой фразеологической единицы образ» [Назарян, 1976, с. 163]. Следовательно, в случае когда такие отношения ослабевают или утрачиваются, образность устойчивых сочетаний теряется, как это происходит во фразеологизмах старославянского происхождения (во дни оны, камень преткновения, козел очищения, ничтоже сумняшеся, паче песка морского и др.), что наглядно продемонстрировано в статьях 60-х годов, например: «Экономический указатель», перебрав всю эту историю, в конце своей статьи заключил статью тем, что почтенное рядское купечество продолжает иродову работу, занимаясь медленным и бескровным избиением младенцев («О маленьких людях»); Особенно камнем преткновения для крестьянина служит различие между законом писаным и законно выраженною волею народа («Разные случаи из внутренней жизни России»).

Таким образом, многочисленные фразеологические единицы, которые употреблял уже в ранних публицистических текстах, не только метко, ярко, колоритно эксплицируют определенное явление, но и недвусмысленно фиксируют позицию автора по ряду злободневных вопросов общественной жизни.

Библиографический список

А. Идиостилевые особенности ранних публицистических произведений (на примере статей по проблематике спиритизма) // Лесковиана: междунар. сб. науч. тр. Т. 3.  Лескова в современном изучении. М.; Орел, 2010.

А. Современная русская фразеология: категориальные признаки и коммуникативные свойства. Волгоград, 1998.

Г. Внутренняя форма фразеологизма и ее роль в идиомообразовании // Русское слово, высказывание, текст: рациональное, эмоциональное, экспрессивное: межвуз. сб. науч. тр. М., 2007.

В. Особенности идиолекта . М., 2000.

Г. Фразеология современного французского языка. М., 1976.

И. Внутренняя форма слова и внутренняя форма фразеологизма // Вопросы фразеологии. Ташкент, 1965.

М. Межсловные ассоциативные связи в процессе развития текстовой семантики слов // Вестник Тамбовского ун-та. 2011. Вып

М. Функционирование грамматических единиц в художественном и публицистическом тексте// Функционирование фразеологических единиц в художественном и публицистическом тексте: межвуз. сб. науч. тр. Челябинск, 1984.

Словари

С., Г. Крылатые слова. М., 1960. (В тексте – Ашукины.)

, В. Школьный фразеологический словарь русского языка. М., 1989. (В тексте – Жуковы.)

И. Словарь русского языка. М., 1986. (В тексте – СО.)

Словарь образных выражений русского языка / под ред. . М., 1995. (В тексте – Телия.)

Словарь русского языка / под ред. : в 4 т. М., 1988. (В тексте – МАС.)

Фразеологический словарь русского языка / под ред. , М., 1986. (В тексте – СМ.)

Источник

Полн. собр. соч.: в 30 т. М., 1996.

, [18]

Своеобразие функционирования компонентов

семантического поля «Время» в поэтической речи О. Мандельштама

Изучение поэтических контекстов в семантическом аспекте, выявление специфики образности, эмоциональной окраски является важным моментом в исследовании образной системы поэтического произведения, авторской картины мира в целом. Для понимания природы языка художественной литературы, как справедливо считает , чрезвычайное значение имеет анализ семантики лексических единиц в их поэтической (эстетической) функции [Новиков, 1982, с. 136].

– великий русский поэт, без творчества которого картина русской поэзии не может быть полной. «Отягощенный наследственной мудростью и скорбью, воспринятыми и от библейских праотцев, и от великой прародительницы своей – русской поэзии, <…> (О. Мандельштам) в первых же своих стихах заявил не только о “глубокой печали” и “смертельной усталости”, но и о “целомудренных чарах” “высокого лада” и “глубокого мира”, к которым тянулся всю жизнь и которые сразу же прозрел в духовных недрах и прекрасном облике родины и человечества. Ибо он обладал редчайшим даром видеть, постигать и принимать мир таким, каков он есть, в его реальности» [Маргвелашвили, 1990, с. 5]. Мандельштамовское творчество настолько масштабно и многопланово, что его заманчиво понимать, но очень трудно толковать, поэтому поэтика его произведений по-прежнему исследована недостаточно.

Цель статьи – выявить в поэтической речи лексические единицы, входящие в семантическое поле (СП) «Время», и проанализировать особенности их функционирования.

Семантические поля объединяют слова, имеющие общие значения. Все слова, входящие в данное поле, конкретизируют одно общее понятие, добавляя к нему частные значения. Например, СП «Время» охватывает такие имена существительные: прошлое, будущее, настоящее, день, ночь, сутки, час, минута, секунда, эпоха.

В словаре слово время представлено следующим образом: «1) одна из форм (наряду с пространством) существования бесконечно развивающейся материи – последовательная смена ее явлений и состояний; 2) продолжительность, длительность чего-нибудь, измеряемая секундами, минутами, часами; 3) пора дня, года; 4) определенный момент, в который происходит что-нибудь и т. д.» [СО, с. 103]. На основании анализа лексического значения этого слова были выделены ЛСГ, составляющие СП «Время»:

ЛСГ1 – длительность, продолжительность (час, секунда);

ЛСГ2 – сезон (зима, лето, осень, весна);

ЛСГ3 – период, эпоха (эра, эпоха, времена, миг);

ЛСГ4 – часть суток (утро, вечер, сумерки);

ЛСГ5 – философские категории (основные формы существования материи: время, эпоха);

ЛСГ6 – промежуток определенной длительности (день, век).

Следует отметить, что, помимо отношений иерархии и подобия, в языке существуют отношения смежности значений. В. Порциг, впервые обративший на них внимание, назвал их существенными смысловыми отношениями. Слова, связанные такими отношениями, то есть отношениями, которые обусловлены связью предметов с объективной действительностью, образуют особые – семантические смысловые поля [Васильев, 1990, с. 134–136]. В частности, со словом время связаны такие слова, как: маятник, удар, тысячелетие, год, лета, минута, эпоха, столетие, век, лето, осень, зима, весна, месяцы, бесконечный, мимолетный.

Понятие пространственно-временного континуума значимо для анализа произведений искусства, ибо выступает в качестве одного из важнейших принципов их организации. Категории пространства и времени связаны с процессами развития культуры в различных сферах, в том числе и в сфере этического, эстетического, религиозного и т. д., то есть духовного освоения мира. Недостаточное внимание к «специфической функции» временных и пространственных восприятий в аспекте ценностей может порождать противоречия при анализе произведений искусства, различного рода смещения в их интерпретации.

Художественное время – форма бытия идеального мира эстетической действительности, особая форма познания мира. Таким образом, исследование категории времени в художественном тексте имеет несомненный мировоззренческий аспект, связанный с рассмотрением меры реальности – принципов анализа художественного произведения [ФС, с. 43].

Время в художественном произведении понимается как соотнесенность событий (мотивов), основанная на ассоциативной или причинно-следственной связи. Как частные проявления категории времени выступают взаимообусловленные и одновременно противопоставленные друг другу понятия: «автор – время» – «время персонажей», «фабульное время» – «время сюжетное», «время бытовое» – «историческое время», «календарное время» – «открытое время» [ФС, с. 44].

Известно, что художественное время носит системный характер, оно выступает как способ организации эстетической действительности произведения и в то же время как определенный образ, связанный с воплощением художественной идеи автора, его концепции мира.

Так, реальный мир – мир пространства и времени – чужд и непонятен О. Мандельштаму, удивляя и страша одновременно: Не говорите мне о вечности, я не могу ее вместить. Слова реального мира для него звучат, как морской прибой, а вечность видится поэту то морским песком, который просачивается сквозь пальцы, то могучим валом, сметающим все на своем пути: Я слышу, как она растет / И полуночным валом катится, / Но – слишком дорого поплатится, / Кто слишком близко подойдет.

Уединившись в своем мире, сторонясь грандиозной реальности, поэт только вслушивается в отголоски шума времени, не вмешиваясь в ход событий: И тихим отголоскам шума я / Издалека бываю рад – / Ее пенящихся громад, – / О милом и ничтожном думая.

В поэтических контекстах О. Мандельштама лексические компоненты СП «Время»: время, век, год, столетье и др., реализуясь в своих основных лексических значениях, приобретают дополнительные компоненты смысла, становясь при этом ключевыми словами – выразителями этического кредо поэта. Например: Я в сердце века – путь неясен, / А время удаляет цель: / И посоха усталый ясень / И меди нищенскую цвель (т. 1, с. 310); Я бестолковую жизнь, как мулла свой коран, замусолил, / Время свое заморозил и крови горячей не пролил (т. 1, с. 162); Я подтяну бутылочную гирьку / Кухонных, крупноскачущих часов. / Уж до чего шероховато время, / И все-таки люблю за хвост его ловить. / Ведь в беге собственном оно не виновато / Да, кажется, чуть-чуть жуликовато (с. 174).

Век, эпоха, год, столетье в поэтических строках приобретают новые компоненты значения (‘тоска’, ‘скорбь’, ‘одиночество’, ‘безнадежность’, ‘неразрывность’ и др.), тем самым аккумулируя скорбное представление О. Мандельштама о времени, его неприятие, отрицание времени и жизни как таковой. Авторское мировосприятие пессимистично: – Я рожден в ночь с второго на третье / Января в девяносто одном / Ненадежном году, и столетья / Окружают меня огнем (т. 1, с. 245); Пора вам знать, я тоже современник, / Я человек эпохи Москвошвея, – / Смотрите, как на мне топорщится пиджак, / Как я ступать и говорить умею! / Попробуйте меня от века оторвать, – / Ручаюсь вам – себе свернете шею! / Я говорю с эпохою, но разве / Душа у ней пеньковая, и разве / Она у нас постыдно прижилась, / Как сморщенный зверек в тибетском храме: / Почешется и в цинковую ванну (с. 174–175).

Для поэтики О. Мандельштама характерна оппозиция век («чужое») – время («свое»): Чтобы силой или лаской / Чудный выманить припек, / Время – царственный подпасок – / Ловит слово-колобок. / И свое находит место / Черствый пасынок веков – / Усыхающий довесок / Прежде вынутых хлебов (с. 138). Время царственно по своей сути, оно создает слово, которое есть лишь черствый пасынок веков, поэт и его творчество чужды веку, времени, они – пасынки, довески к тому, что было сделано раньше (ср. пасынок – «сын одного из супругов по отношению к другому, для него неродному» [СО, с. 495]). С именем существительным пасынок согласуется имя прилагательное черствый, нагнетающее настроение отчуждения.

«Чужой» для поэта век, что подтверждается многими контекстами. О. Мандельштам пишет о прахе веков (т. 1, с. 189), о пучине веков (с. 278). (Ср.: прах – «это то, что тленно, ничтожно, недолговечно (перен.)»; пучина – «перен., средоточие чего-нибудь угрожающего, гибельного (высок.)» [СО, с. 578, 634]).

Век, время представляются поэту живыми, имеющими душу, сердце, цель существами, находящимися рядом с человеком и принадлежащими ему. Аллегорическая картина времени и века, нарисованная О. Мандельштамом в стихотворении «1 января 1924», дает представление о понимании времени и месте поэта в нем, о его назначении. Время вечно, век смертен. Созданные автором метафорические образы подчеркивают давление на человека, смертельную опасность века: Кто время целовал в измученное темя, – / С сыновьей нежностью потом / Он будет вспоминать, как спать ложилось время / В сугроб пшеничный за окном. / Кто веку поднимал болезненные веки – / Два сонных яблока больших, – / Он слышит вечно шум – когда взревели реки / Времен обманных и глухих. / Два сонных яблока у века-властелина / И глиняный прекрасный рот, / Но к млеющей руке стареющего сына / Он, умирая, припадет… / О, глиняная жизнь! О, умиранье века! / Боюсь, лишь тот поймет тебя, / В ком беспомощная улыбка человека, / Который потерял себя. / Какая боль – искать потерянное слово, / Больные веки поднимать / И, с известью в крови, для племени чужого / Ночные травы собирать. / Век. Известковый слой в крови больного сына / Твердеет. Спит Москва, как деревянный ларь, / И некуда бежать от века-властелина (с. 150). Век, по Мандельштаму, – это гоголевский Вий – страшное сказочное чудище, враг всего живого, которому поднимают тяжелые веки. Поэтическое творчество равно поднятию виевых век.

По утверждению поэта, век – это зверь. Неоднозначное, в чем-то противоречивое (страх, ужас, тоска, жестокость – жалость, слабость – преклонение перед прекрасным и сильным – безразличие, равнодушие, бессмысленность) отношение автора к своему времени, к своему веку отображено в стихотворении «Век» (1923): Век мой, зверь мой, кто сумеет / Заглянуть в твои зрачки / И своею кровью склеит / Двух столетий позвонки? / Кровь-строительница хлещет / Горлом из земных вещей, / Захребетник лишь трепещет / На пороге новых дней… / Словно нежный хрящ ребенка, / Век младенческой земли. / Снова в жертву, как ягненка, / Темя жизни принесли. / Чтобы вырвать век из плена, / Чтобы новый мир начать, / Узловатых дней колена / Нужно флейтою связать. / Это век волну колышет / Человеческой тоской, / И в траве гадюка дышит / Мерой века золотой. / И еще набухнут почки, / Брызнет зелени побег, / Но разбит твой позвоночник, / Мой прекрасный жалкий век! / И с бессмысленной улыбкой / Вспять глядишь, жесток и слаб, / Словно зверь, когда-то гибкий, / На следы своих же лап… / Льется, льется безразличье / На смертельный твой ушиб (с. 145).

Вечность для поэта – то «чужое», что противопоставлено теплу человека, его дыханию: На стекла вечности уже легло / Мое дыхание, мое тепло (т. 1, с. 69). Стекла вечности – это нечто бесконечное, сделанное из прозрачного, но твердого материала [СО, с. 765]. Вечность предметна, это застекленные окна, в которых и через которые отражается творчество поэта. Лишь будущие века, по О. Мандельштаму, могут принести свет и радость: Под маской суровости скрывает рабочий / Высокую нежность грядущих веков! (с. 305).

Характерны для поэтики О. Мандельштама образы часов, маятника. Вечность не дает забыться человеку, постоянно отмеривая час за часом, она неотвратима и судьбоносна: И, кажется, старинный пешеход, / Над пропастью, на гнущихся мостках, / Я слушаю, как снежный ком растет / И вечность бьет на каменных часах (с. 60). Маятник – мандельштамовская аллегория судьбы поэта. Он отмеривает не только физическое время, но и является часами истории: Когда удар с ударами встречается / И надо мною роковой, / Неутомимый маятник качается / И хочет быть моей судьбой, / Торопится, и грубо остановится, / И упадет веретеном – / И невозможно встретиться, условиться, / И уклониться не дано (с.  44); О, маятник душ строг – / Качается глух, прям, / И страстно стучит рок / В запретную дверь к нам (с. 52).

Вечность, время реализуются, проявляются в днях, ночах, часах, минутах. Поэт неразрывно связан с временем, пытаясь проникнуть вглубь его и постигнуть его широту и бесконечность. О. Мандельштам поднимается до высот философского определения времени и пространства, их взаимосвязи. Практически в каждом стихотворении поэта есть упоминание о времени и его проявлениях, подчеркивающее связь времени, вечности и человека. Приведем лишь некоторые примеры: Тихо спорят в сердце ласковом / Умирающем моем / Наступающие сумерки / С догорающим лучом (с. 52–53); О небо, небо, ты мне будешь сниться! / Не может быть, чтоб ты совсем ослепло, / И день сгорел, как белая страница: / Немного дыма и немного пепла! (с. 55); В Петрополе прозрачном мы умрем, / Где властвует над нами Прозерпина. / Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем, / И каждый час нам смертная година (с. 104).

В строках: Как мертвый шершень возле сот, / День пестрый выметен с позором… (т. 1, с. 149) – благодаря сравнению как мертвый шершень и метафоре выметен с позором слово день получает пренебрежительный коннотативный оттенок.

Поэт видит себя застрельщиком дня, но не его товарищем: Кто я? Не каменщик прямой, / Не кровельщик, не корабельщик, / Двурушник я, с двойной душой, / Я ночи друг, я дня застрельщик (с. 149).

Единство человека – времени – пространства поэт-философ О. Мандельштам особенно ярко подчеркивает в восьмистишиях «В игольчатых чумных бокалах…», «И я выхожу из пространства…». Для поэта, с одной стороны, вечность = пространство = бесконечность, с другой стороны, вечность > пространство. Сравним: В игольчатых чумных бокалах / Мы пьем наважденье причин, / Касаемся крючьями малых, / Как легкая смерть, величин. / И там, где сцепились бирюльки, / Ребенок молчанье хранит, / Большая вселенная в люльке / У маленькой вечности спит (с. 203); И я выхожу из пространства / В запущенный сад величин / И мнимое рву постоянство / И самосознанье причин. / И твой, бесконечность, учебник / Читаю один, без людей, – / Безлиственный, дикий лечебник, / Задачник огромных корней (с. 204). Для поэтического познания необходим выход из пространства в бесконечность, которая может быть понята только математически через постижение различных величин.

Человек должен помнить о вечности, которая должна быть ориентиром в его жизни, в его поступках и делах, мгновение рождает пустоту, – утверждает поэт. Оппозиция вечность – мгновение связывает философское время с пространством, пустотой, бесконечностью: Паденье – неизменный спутник страха, / И самый страх есть чувство пустоты. / Кто камни нам бросает с высоты, / И камень отрицает иго праха?../ Немногие для вечности живут, / Но если ты мгновенным озабочен – / Твой жребий страшен и твой дом непрочен! (с. 60).

Таким образом, в поэтической речи О. Мандельштама лексические компоненты СП «Время» не просто частотны, но несут особую художественную нагрузку, являясь выразителями философских поисков поэта, его мировосприятия. Семантический анализ ключевых слов век, вечность, время, день, час и др., получивших символически обобщенный, аллегорический смысл, показывает необычайную важность их для интерпретации мандельштамовских произведений, моделирования поэтической картины мира, демонстрирует актуальность смысловых граней слов в художественной системе поэта. В поэзии О. Мандельштама время входит в ряды относительно устойчивых парадигм: время – неутомимый маятник, время – часы, время – дорога, путь, время – реки: Все смоет времени река / И ночь сотрет мохнатой губкой (т. 1, с. 383); Сухое золото классической весны / Уносит времени прозрачная стремнина (т. 1, с. 105).

Библиографический список

Современная лингвистическая семантика. М., 1990.

Вступительная статья «Не разнять меня с жизнью…» // Стихотворения. Переводы. Очерки. Статьи. Тбилиси, 1990.

Семантика русского языка. М., 1982.

Словари

Толковый словарь русского языка. М., 1998. (В тексте – СО.)

Философский словарь / под ред. . М., 1987. (В тексте – ФС.)

Источники

Сочинения: в 2 т. Т. 1. Стихотворения. М., 1990. (В тексте – том и страницы данного издания).

Стихотворения. Переводы. Очерки. Статьи. Тбилиси, 1990. (В тексте – страницы данного издания).

[19]

Концепт вода в художественной системе

украинских поэтов-неоклассиков

Поэтическая речь как определенная модель фоновых знаний человека о мире отображает опыт и специфику национальной культуры определенного этноса. Этим обусловлена заинтересованность исследователей, работающих в области когнитивной лингвистики, поскольку именно в рамках данной дисциплины возможно объяснение механизмов мировосприятия человека. Результат функционирования такого механизма представлен в обобщенном виде картиною мира в двойственном единстве субъективного и объективного, рационального и иррационального, ментального и чувственного, аналитического и творческого. В этом контексте художественная речь как одна из форм выражения миропонимания является призмой, через которую человек видит и оценивает явления действительности и которая дает представление об эволюции процесса познания мира.

Язык является основной формой выражения мировосприятия. Рассматривая роль языка в процессе формирования концептуальной системы, Р. Павиленис подчеркивает, что «естественный язык, символически фиксируя определенные концепты концептуальной системы мира, дает возможность, манипулируя на основе усвоения и по мере построения концепта <…> манипулировать концептами системы. Это значит строить в ней в соответствии с фундаментальным принципом интерпретации новые концептуальные структуры, которые опосредованно – через другие концепты и их структуры – соотнесены с концептами, отражающими актуальный познавательный опыт индивида» [Павиленис, 1983, с. 114]. На тесную связь языка с окружающим миром указывает В. Гумбольдт. Исследователь считает, что язык удерживает всю структуру понятий и весь способ представлений определенной части человечества. Каждое абстрактное имя вызывает к жизни представление не об одном конкретном предмете, а о целом ряде различных предметов, обладая одновременно свойствами, репрезентируемыми каждым из них [Гумбольдт, 1984, с. 167].

Концептуальная система посредством естественного языка опирается на специфические, значимые, принятые в обществе на каждом историческом этапе его развития культурные, эстетические и другие ценности, на социально значимую для определенной эпохи «картину мира».

Совокупность языковых средств, которые объединяют концепт в конкретный период развития общества, рассматривается как номинативное поле концепта [Попова, Стернин, 2007, с. 321]. В его структуру входят ядро номинативного поля – прямое называние концепта, а также номинации отдельных когнитивных черт концепта, которые раскрывают его смысл через определенные коммуникативные ситуации.

В славянской концептосфере важное место занимает концепт вода. Это понятие неоднозначно. Имея «двойственную природу», оно «обрастает многочисленными вторичными символическими значениями» [Вислова, 2007, с. 283]

Учитывая этимологию слова и понятийные значения концепта вода, рассмотрим способы его вербализации на материале поэтической речи украинских поэтов-неоклассиков.

В традиционной литературе с концептом вода соотносятся представления о жизни, времени, очищении, здоровье, забвении, смерти. В поэтическом словаре неоклассиков концепт вода является сложной структурой, в центральную зону которой входят такие понятия, как океан, море, морское дно, река, колодец, заводь, ставок.

В составе перифраз, сравнений, метафор эти образные центры расширяют понятие данной семы. Концепт вода включает в свое семантическое поле образ реки, актуализирующей мотив монотонности, цикличности жизни: Все це тріумф усталеного ладу: / Всяк день стрівати на річнім кругу / Безвладну руку, зачіску тугу, / І господиню втомлену, нераду (Зеров). Как символ знаний, жажды к открытиям используется номинация диалектического происхождения струга (поток, ручеек): Десь на вітрилах знань, помчать тепера стовесельні струги (Зеров).