Роль эмигрантских организаций в интеграционном процессе (стр. 9 )

Неотъемлемой частью их деятельности в начале 1920-х гг. стало обсуждение ситуации в России и своего места в процессе ее восстановления и развития после падения большевистского режима. Такое обсуждение, естественно, велось на разном теоретическом уровне, начиная от бытовых споров и заканчивая построением социально-экономических моделей. Но значение и тех и других трудно переоценить.

Русские таксисты в Париже создали свою организацию – Союз русских шоферов, который был профсоюзом и клубом одновременно. Во второй половине 1920-х и в 1930-х гг. в Париже Союз русских шоферов 16 июля каждого года проводил «День русских шоферов». В этот день, помимо торжественных мероприятий (обеда и концерта), каждый русский шофер, владелец или служащий гаража отдавал половину своего дневного заработка в общую кассу Союза. 50 процентов собранной суммы Союз тратил на оказание денежной помощи инвалидам-офицерам и детям офицеров. Другие 50 процентов шли на пополнение кассы взаимопомощи, из которой выдавались пособия больным шоферам и давались ссуды тем, кто собирался купить автомобиль, гараж и так далее. Кроме того, Союз в 1928 г. открыл под Парижем собственный дом отдыха, куда во время отпуска могли ездить отдыхать русские таксисты и другие члены Союза.

В силу своей малочисленности, ограниченности гражданских и иных прав, профессиональные союзы российской эмиграции не имели возможности оказывать влияние на политику работодателей в отношении русских рабочих и служащих. Профессиональные союзы русских беженцев становились, таким образом, небольшими по количеству, но, тем не менее, центрами консолидации российской эмиграции, очагами сохранения национального мышления, культуры и языка. Цементирующей идеей этих объединений были отнюдь не узко цеховые интересы работников одной отрасли, а стремление к возвращению на родину с накопленным профессиональным опытом.

Особенно наглядно роль и место русских профессиональных союзов были определены в программных документах Русского рабочего союза, созданного в начале 1925 г. Среди прочего, в них содержались следующие положения: «…Мы, как иностранцы, пользуясь гостеприимством Франции, не можем участвовать в борьбе французских рабочих, как политической, так и профессиональной; …Благосостояние может достигаться не классовой борьбой, а лишь в стройном сотрудничестве труда и капитала».

Членами Русского рабочего союза могли становиться «…лица обоего пола, не моложе 17 лет, без различия политических убеждений и национальности, работающие в области умственного и всех видов физического труда». При Союзе были созданы отделы трудовой и юридической помощи, касса взаимопомощи, похоронная касса, медицинский кабинет, оказывавший помощь по льготным ценам. В планы Союза входила также организация столовой, библиотеки и общежития. К середине 1925 г. в состав этой организации входило несколько сотен российских беженцев.

Довольно распространенным явлением в промышленных районах Франции было создание объединений российской эмиграции, носивших одновременно черты профессиональных союзов и общественных организаций, созданных по национально-территориальному признаку. Подобного рода общественные образования возникали в районах локального проживания русских беженцев, занятых на крупных производствах. К таким организациям относился, например, Союз русских эмигрантов Кнютанжа. Все его члены работали на заводах и шахтах Общества металлургии Кнютанжа в Лотарингии. Русская организация была признана администрацией предприятия и насчитывала в своем составе более 400 членов. Профессиональные проблемы в ее деятельности были тесно переплетены с вопросами «национально-культурного» характера.

Особое место среди общественных организаций русского зарубежья занимает Российский комитет помощи голодающим в России (Comite Russe de Secours aux population eprouvees par la famine en Russie), действовавший во Франции. В соответствии с уставом, Комитет являлся «…общественной организацией исключительно гуманитарной», имевшей целью оказание помощи «голодающему населению России». Свою деятельность Комитет осуществлял через сбор денег и вещей среди русских и французских граждан, приобретение продовольствия и медикаментов, проведение широкой разъяснительной и агитационной компании, чтение лекций, издание брошюр, бюллетеней и т. д. Собранные пожертвования и купленное продовольствие направлялись международным организациям, имевшим возможность осуществлять благотворительную деятельность на территории Советской России – Международному и иностранным краснокрестным организациям, АРА (American Relief Administration) и другим.

Текущую деятельность Комитета осуществлялась секциями – структурными подразделениями, созданными по направлениям работы. Всего в составе Комитета было образовано шесть секций: финансовая по сбору средств, пропагандистско-агитационная, информационная, санитарно-техническая, личного состава, снабжения. Оперативное управление и контроль осуществлялись через Бюро и Ревизионную комиссию.

В 1922 г. при Комитете помощи голодающим в России были созданы особые объединения – землячества. Смысл их создания заключался в предоставлении возможности русским эмигрантам оказывать помощь голодающим в России адресно, то есть жителям тех областей и городов, выходцев из которых объединяло данное землячество. В результате через короткие промежутки времени возникли Самарское, Саратовское, Симбирское, Казанское, Царицынское, Киевское, Харьковское, Московское, Екатеринославское и Петербургское землячества.

Идея создания землячеств оказалась столь успешной, что очень скоро эти объединения российских эмигрантов начали становиться своего рода клубами земляков, проводившими общие собрания, вечера, обеды и концерты. Начав свою деятельность с оказания помощи голодающим в России при одноименном Комитете, землячества постепенно начали превращаться в самостоятельные организации. К концу 1922 г. возник Комитет объединенных землячеств Киева, Харькова, Подолии, Екатеринослава и Северной Таврии. При Московском и Петербургском землячествах были созданы секции помощи интеллигенции, собиравшие продовольственные посылки голодающим московским и петербургским профессорам.

Большая часть русских офицеров в эмиграции состояла членами различных военных организаций. Сами организации не имели точных сведений относительно того, сколько офицеров проживало в Париже и его окрестностях. Это число определялось в несколько десятков тысяч. Обычно офицеры, которые впервые приезжали в Париж, стремились сами записаться в какую-нибудь из организаций, чтобы иметь возможность получить материальную помощь, жилье и питание, а также содействие в устройстве на работу. Затем, обжившись в Париже и найдя себе заработок, офицеры отходили от военных организаций, ибо большинство из них устало от войны и политики, разочаровалось в белых вождях и хотело мирной жизни.

В сводке Союза офицеров-участников войны за лето 1925 г. отмечалось: «Разобщенное и разбросанное по Парижу и его окрестностям офицерство, занятое ежедневным тяжелым физическим трудом, обращается к Союзу только в минуту крайней нужды. Получив карточку, офицер считает себя свободным от всех обязательств перед Союзом, и даже общее собрание, бывающее один-два раза в год, никогда не собирает более трехсот человек. Всего в Союзе числится с 1922 г. 2500 членов, но возобновили свои карточки в этом году лишь около 750 человек, остальная часть числится на бумаге».

Русские организации в Париже играли роль очагов русской культуры, помогали эмигрантам сохранять свой язык, свою культуру и свой быт. Это касалось не только военных, но и всех остальных организаций. В Париже, городе интернациональном, сильно ощущалось, что русские стремились любой ценой избегать ассимиляции. Они сохраняли свою национальную культуру, религию, свои национальные чувства. Главным здесь являлось то, что морально их поддерживала вера в скорое возвращение не родину, что их пребывание на чужбине временное и не продлится долго. Многочисленные русские организации и русская православная церковь в Париже помогали российским эмигрантам сохранять, изолировать себя и свой мир от иностранцев и иностранного влияния. Ассимиляция русских проходила с большим трудом, исключение составляли дети, которые учились во французских лицеях и с детства изучали французский язык.

Стремление русских эмигрантов в Париже создать свой собственный мир, свое «государство в городе» было хорошо описано американским журналистом Хантингтоном:

«Вполне естественно, что изгнание усилило тягу русских друг к другу. Эмигранты – одинокие люди, бездомные и нуждающиеся. И они искали общества и поддержки. Окруженные иностранцами, они старались держаться вместе, ревниво оберегая и сохраняя, по мере возможности, все русское в неприкосновенности. Каждая русская организация – это оазис русской культуры, цитадель борьбы против проникновения иностранного влияния. Для людей, часто лишенных семьи и родственников, эти русские островки играли огромную роль в общественной жизни «России-вне-России».

После тяжелого трудового дня в магазине или на фабрике, где они окружены иностранцами и где ими командуют иностранцы, наконец, приходит вечер. За дверями «Русского клуба» смолкает шум парижских улиц. Слышна русская речь. В историях недавнего прошлого оживают воспоминания. На время покидает их чувство униженного достоинства. На несколько часов они снова в России…».

Значительным событием в истории российской эмиграции, своего рода кульминацией объединительных тенденций, стал Зарубежный съезд, проходивший с 4 по 11 апреля 1926 г. в парижском отеле «Мажестик» под председательством .[1] Необходимость его созыва была обусловлена той новой реальностью, в которой существовала русская эмиграция в середине 1920-х гг. Упрочение большевистского режима, признание Советской России западными правительствами, и как следствие – постепенное осознание эмигрантами невозможности возвращения на родину, потребовали от них нового осмысления своего затянувшегося пребывания на чужбине.

Напряженную дискуссию вызвал вопрос о пропорциональном соотношении депутатов Съезда от русской колонии во Франции и колоний из других стран. Инициативная группа по созыву Съезда настаивала на предоставлении двух третей мест представителям из Франции. Подобная позиция обосновывалась тем, что «...русская колония во Франции при настоящем политическом положении …занимает особое положение». В противовес такой точке зрения на общем собрании 3 сентября 1925 г. было выдвинуто требование о предоставлении Франции только одной трети мест на Съезде из опасения, что «…колония во Франции захватит Съезд в свои руки…»