Философские проблемы биологии и экологии* (стр. 3 )

Ко второму, наиболее авторитетному и широко принятому среди практически работающих биологов «образу биологии», можно отнести дарвиновскую адаптационистскую парадигму, потенции которой, во­преки нередко высказывающемуся мнению, не только не исчерпаны, но по-настоящему начинают осознаваться только в наши дни. Подавляю­щая часть значимой и информативной литературы по философским проблемам биологии, написанной за последние 20—30 лет, выполнена на основе и в рамках этой парадигмы.

Третий «образ биологии» может быть выражен и охарактеризован различными способами, но, возможно, наиболее краткую и точную формулу нашел в свое время создатель «общей теории систем» Л. фон Берталанфи, когда сказал, что «суть этой концепции можно выразить в одном предложении: организмы суть организованные явления, и мы, биологи, должны проанализировать их в этом аспекте»2. Сторонники этой точки зрения часто полемизировали с представителями второй па­радигмы, нередко в довольно острой форме. Это привело ко многим на­думанным попыткам их разграничения и бесплодным дискуссиям, рас­тягивавшимся порой на годы (как, например, дискуссия о большей или меньшей важности принципа системности по сравнению с принципом историзма). На самом деле разница между ними не так велика, как мо­жет показаться на первый взгляд. Она бросается в глаза в тех аспектах, которые прямо связаны с различием философских и культурно-истори­ческих традиций, из которых исходят и на которые опираются предста­вители этих двух разных парадигм. Что же касается собственно биоло­гии, то разница между ними скорее связана просто с различной расстановкой акцентов в целом одинаково понимаемом содержатель­ном и проблемном поле. Хотя не приходится отрицать, что представите-

1 См., например: Современная физика и биология // Вопросы фи­
лософии. 1989. № 8.

2 Общая теория систем: критический обзор // Исследования по общей
теории систем. М., 1969. С. 28.

ли этой третьей точки зрения склонны подчеркивать большую автоно­мию организации живых систем (как в структурных, так и в динамичес­ких аспектах), ее независимость во многих решающих моментах от пря­мого контроля со стороны естественного отбора.

И все-таки нет в истории биологии XX в. идеи более заманчивой, но в то же время и более спорной, дискуссионной, чем идея построения не­коей единой «теоретической биологии», которая была бы столь общей, что включала бы в себя даже дарвиновскую концепцию естественного отбора в качестве частного случая, а по своей логической строгости, ма­тематической оснащенности и предсказательной силе не уступала бы «теоретической физике». Выдвинутая в середине 1930-х гг. почти одно­временно и независимо друг от друга несколькими выдающимися био­логами-мыслителями (Э. Бауэр, Л. фон Берталанфи, Н. Рашевский и др.), эта идея пережила пик своей популярности в 1960—1970-е гг. Оче­редная попытка спасти эту красивую идею в том виде, в каком она вы­двигалась вышеперечисленными классиками, была предпринята на страницах академического журнала «Известия Академии наук. Серия биологическая» в 1993 г. Инициаторы пригласили выступить на страни­цах этого журнала известнейших российских авторов, предварительно поставив такой вопрос: «Хотя в биологии давно уже существует тенден­ция выделять теоретическую биологию как особое направление (Берта­ланфи, Бауэр, Уоддингтон), до сих пор не ясно, существует ли такой раз­дел биологии, нужен ли он и каково его будущее»1. А между тем многое в развитии идеи теоретической биологии в XX в. самым тесным и орга­ничным образом связано с соответствующими поворотами в развитии и смене методологических концепций и парадигм в течение этого века. Поэтому для прояснения общей картины и в целях уточнения сегодняш­него состояния дел, а главное — перспектив развития теоретической би­ологии в XXI в., анализ эволюции идеи теоретической биологии в кон­тексте (и в теснейшей связи) с эволюцией самой методологической мысли в XX в. совершенно необходим. Здесь, разумеется, могут быть обозначены лишь некоторые основные линии такого анализа.

Для правильного понимания сути движения «на пути к теоретической биологии» важно с самого начала ясно зафиксировать один тонкий ню­анс: ни сам термин «теоретическая биология», ни концепции, которые бы претендовали на статус «теоретических» в биологии, не появились на свет вместе с работами названных выше авторов (Берталанфи, Бауэр и др.). Достаточно сказать, что уже были и теория Ламарка, и теория Дарвина, и теория Менделя и другие широко признанные и дискутируемые теории в биологии XIX — начала XX в. Смешно думать, что эти факты могли быть неизвестны Берталанфи или Бауэру. Значит, что-то не устраивало их в

1 Известия Академии наук. Серия биологическая. 1993. № 2. С. 305.

270

2. Философские проблемы естествознания

2.6. Философские проблемы биологии и экологии

271

этих биологических концепциях именно как теоретических. И вот здесь надо ясно осознать, что наиболее влиятельным методологическим аппа­ратом прояснения природы различных типов знания (естественно­научного и гуманитарного, физического и биологического и пр.) в пер­вые два десятилетия XX в. был аппарат представителей баденской школы неокантианства В. Виндельбанда и Г. Риккерта, предполагавший ради­кальное, качественное различение наук номотетических и наук идеогра­фических. То есть наук, главной целью которых является формулировка общих законов и построения на этой основе подлинных научных теорий (идеалом такой науки признавалась физика), и наук, главной целью ко­торых является описание явлений во всей их неповторимой уникальности и целостности (типичным примером такой науки считалась история че­ловеческой культуры). Полностью под влиянием этих идей баденских не­окантианцев находились и зачинатели движения по созданию теоретиче­ской биологии. Они исходили из того, что даже в своих наиболее общих построениях классическая биология остается на уровне чисто описатель­ной, идеографической науки. Создание же биологии как науки номоте-тической мыслилось ими именно как задача следующего шага в ее исто­рическом и логическом развитии1.

Но от простой констатации идеографичности всей классической биологии к ее построению в ранге подлинно номотетической науки можно было идти, как показало время, тоже очень разными путями. Ба­уэр, например, связал свои надежды создания теоретической биологии с открытием нового физического закона (или принципа) движения живой материи (принцип устойчивого неравновесия), т. е. фактически сделал шаг от описательной биологии в направлении к физике как ее подлинно теоретической основе (физикализм). Совсем по другому пути пошел Берталанфи. Обратив внимание на то, что в физикалистском мире та­ким специфически биологическим реалиям, как организация, целена­правленность, функция и др., не было места, что там они рассматрива­лись лишь как метафорические описания сложных явлений живой природы или даже иллюзия, он писал: «Для биолога, однако, это означа­ло, что как раз специфические проблемы живой природы оказались вне законной области науки, в этих условиях я был вынужден стать защит­ником так называемой организмической точки зрения»2.

Но как только внимание к проблеме возможных путей построения теоретической биологии было привлечено в таком аспекте, оказалось, что физикализм и системность (организованность) — не единственные альтернативы. Тут же на поверхность всплыла идея истории, историзма

как давно известная коренная черта живой природы. Дж. Бернал, один из активнейших участников дискуссий по проблеме теоретической биологии уже следующей волны энтузиастов, впоследствии вспоминал: «В 1946 г. в Принстоне я имел интересную беседу по этому вопросу с Эйнштейном. Из этой беседы я вынес заключение, что жизни присущ еще один эле­мент, хотя логически и отличный от элементов физики, но ни в коем слу­чае не мистический, — это элемент истории. Все явления, изучаемые биологией, образуют непрерывную цепь событий, и каждое последую­щее звено нельзя объяснить, не принимая в расчет предыдущие. Единст­во жизни вытекает из всей ее истории и, следовательно, является отраже­нием ее происхождения»1. Таким образом, уже в первое десятилетие обсуждения проблемы путей построения теоретической биологии, оттал­кивающегося от идеи описательной природы классической биологии, были выделены три принципиально различные возможности: 1) физика­лизм, 2) системность и 3) историзм. А поскольку в эти годы не было в ме­тодологии естественных наук более популярной идеи, чем боровский принцип дополнительности, то именно он был положен в основу интер­претации отношений, в которых находятся друг к другу физикалистское, системное и историческое направления теоретизации в биологии. На долгие годы и десятилетия эта основополагающая раскладка возможнос­тей предопределила содержание дискуссий по проблемам формирования теоретической биологии, становившихся тем менее содержательными, чем далее они уходили от понимания методологических истоков самой постановки этой проблемы.

Следующий виток живейшего интереса к данной проблеме и обсужде­ния ее силами не только ведущих биологов, но и физиков, математиков, философов падает на 1960-е гг. Особое значение при этом имели два собы­тия: 1) цикл лекций по вопросам теоретической и математической биоло­гии, прочитанный в Йельском университете крупнейшими специалистами, такими, как Дж. Бернал, Г. Кастлер, Н. Рашевский и др.; 2) симпозиум по теоретической биологии, организованный по инициативе и под руководст­вом Международного союза биологических наук крупнейшим английским биологом XX в. 2. Этот симпозиум начал свою работу в августе 1966 г. и продолжался периодически в течение нескольких лет. Надо сказать, что отправной пункт размышлений и дискуссий на этих форумах был тот же — тезис о сугубо описательной природе всей классической био­логии. Но к этому времени уже радикально изменилась расстановка доми­нант в пространстве методологических концепций. Лидерство от неоканти­анцев уже давно перешло к неопозитивизму и особенно к той его более