Философские проблемы биологии и экологии* (стр. 5 )

276

2. Философские проблемы естествознания

2.6. Философские проблемы биологии и экологии

277

ли — систематика и натуралиста, — эмбриолога и эво­люционного морфолога и др. В результате была создана, по-существу, но­вая теория эволюции, которая называется по-разному (неодарвинизмом, биологической теорией эволюции и т. д.), но чаще всего синтетической теорией эволюции, или СТЭ. Эта теория, как подчеркивал в свое время Дж. Симпсон, возникает из реабилитации и новой формулировки прин­ципа естественного отбора в генетических и статистических терминах, но ее понимание естественного отбора совершенно отлично от дарвиновско­го понимания и в еще большей степени отлично от понимания этого яв­ления неодарвинистами конца XIX — начала XX в. Это не просто негатив­ный процесс элиминации непригодных форм, это позитивный и творческий процесс созидания новых форм, та действительно конструк­тивная сила эволюции, которую тщетно пытались найти ламаркисты, ви­талисты и представители различных метафизических концепций эволю­ции. Результатом действия отбора, понимаемого таким новым образом, служит появление и распространение генетических систем и, следова­тельно, видов организмов, которые никогда не могли бы существовать при неконтролируемом воздействии мутаций и случайных рекомбинаций элементов наследственности. В этом смысле естественный отбор, хотя он и не творит сырой материал — мутации, является определенно творчес­ким. Он создает наиболее важный продукт в целом — интегрированный организм. Подобно тому, как строители, не производя кирпичи, возводят дома, естественный отбор, не производя мутаций, создает из них свои «конструкции» — высокоадаптированные живые организмы.

Эта работа по воссозданию (или созданию заново) дарвиновской тео­рии эволюции путем естественного отбора заняла без малого два десяти­летия. А ее итоги подведены в 1959 г. — году празднования столетнего юбилея основного труда Дарвина. Было проведено много международных конференций, наиболее представительной из которых стала конференция в Чикаго. Выход в свет материалов этой конференции, в которых собраны работы практически всех архитекторов современного дарвинизма, и мо­жет рассматриваться как акт рождения СТЭ1.

Последующие 40 лет — период полного доминирования дарвинизма (в его новой, генетической версии) в системе биологического знания в целом как наиболее общей теории жизни. Эти десятилетия были напол­нены очень интересными и разнообразными событиями. Шла напря­женная работа по дальнейшей концептуальной и математической разра­ботке самой теории естественного отбора, а также по применению ее в качестве методологического и теоретического инструмента анализа важ­нейших проблем специальных разделов современного биологического познания, в частности в области этологии и экологии.

Подробнее см.: Развитие эволюционных идей в биологии. М., 1999.

В то же время теория естественного отбора оказала огромное стимули­рующее и методологическое влияние на формирование таких междисцип­линарных научных направлений и общенаучных концепций, как синерге­тика, глобальный эволюционизм и др., на формирование современной эволюционной научной картины мира в целом. В частности, выдающийся отечественный ученый академик разрабатывал свою кон­цепцию «универсального эволюционизма», отталкиваясь не только от но­вейших идей различных теорий самоорганизации и синергетики, но и от того, что он называл «дарвиновской триадой» (изменчивость, наследствен­ность и естественный отбор в их более расширенной трактовке, разумеет­ся)1. В последнее десятилетие XX в. эта линия развития научной мысли, объединяющая основные идеи биологического эволюционизма с моделя­ми и идеями различных теорий самоорганизации в рамках общей концеп­ции глобального эволюционизма (от Большого взрыва до возникновения планетных систем, жизни и далее — вплоть до возникновения человека, человеческого сознания и высших воплощений человеческого духа), полу­чила необычайно глубокое развития, став, по существу, стержнем совре­менной научной картины мира как эволюционирующей Вселенной.

Еще более значимым в философском и мировоззренческом отношении стало влияние, которое дарвиновская теория эволюции оказала на всю сферу социально-гуманитарного знания в последней четверти XX в. Нача­ло этого процесса принято отсчитывать с выхода в свет книги известного американского энтомолога Э. Уилсона «Социобиология. Новый синтез»2. Резонно заметить, что к моменту выхода книги Уилсона по социобиологии рождение эволюционной эпистемологии, можно сказать, уже состоялось. Был запущен в оборот и принят философским сообществом сам этот тер­мин — «эволюционная эпистемология» (другой вариант — «эволюционная теория познания»); сразу же нашлись ведущие лидеры нового движения — К. Поппер (философ) и К. Лоренц (ученый-биолог, лауреат Нобелевской премии). В 1986 г. в Вене состоялся первый Международный симпозиум по эволюционной эпистемологии, который был открыт докладами Лоренца и Поппера. В это же время родилась и ключевая формула этого движения — «мост между генетико-органической и социокультурной эволюцией». Эта метафора «моста» представляется в высшей степени удачной. Как справед­ливо настаивает Г. Фолмер3, совершенно ошибочно рассматривать эволю­ционную эпистемологию (эволюционную теорию познания) просто как часть эволюционной биологии. Она в обязательном порядке наряду с эво­люционной теорией опирается также на данные психологии восприятия,

1 См.: Универсум. Информация. Общество. М., 2001. С. 36.

2 Wilson Е.О. Sociobiology. The New Synthesis. Cambridge (Mass.), 1975.

3 См.: Эволюция и проекция — начала современной теории познания //
Эволюция, культура, познание. М., 1996.

278

2. Философские проблемы естествознания

2.6. Философские проблемы биологии и экологии

279

психологии развития и обучения, лингвистики, нейрофизиологии, срав­нительного исследования поведения, генетики и т. д. Это движение попро­сту было бы невозможно без того проблемного поля познавательных про­блем и целого ряда классических подходов к их решению, которые были наработаны в истории философии (эмпиризм, рационализм, конвенцио­нализм, априоризм и др.). Не случайно, что толчком к возникновению эволюционной эпистемологии послужили размышления крупнейшего этолога XX в. К. Лоренца по поводу статуса кантовского учения об априор­ных формах чувственности и рассудка в свете идеи естественно-эволюци­онного происхождения человека1. В самом деле, создателю учения об инстинктах было совершенно ясно, сколь абсурдно представление эмпи­риков о том, что сознание каждого отдельного человека в момент своего появления на свет представляет собой tabula rasa. Но и вера рационалистов в существование врожденных идей (знаний) не менее несостоятельна. От­вет Канта, данный им в свое время как решение именно этой оппозиции «эмпиризм—рационализм» (имеются в виду априорные формы созерца­ния и мышления), поразил Лоренца своей точностью именно в свете био­логии XX в. Он пишет об этом как о «великом и фундаментальном откры­тии Канта: человеческое мышление и восприятие обладают определенными функциональными структурами до всякого индивидуаль­ного опыта»2. Откуда же они взялись? Для биолога-эволюциониста ответ очевиден: они унаследованы от предков, а исторически выработались в процессе их адаптивной эволюции как биологического вида. Но истолко­вание когнитивных структур человека как результата процесса отбора, эво­люционного приспособления сразу же резко расширяет горизонты теоре­тико-познавательной проблематики. Если традиционная философия рассматривает в качестве субъекта познания исключительно только зрело­го образованного европейца, то эволюционный подход сразу же требует ответа на вопросы о генетической обусловленности этих способностей, об их дифференциации, об их актуализации в процессе онтогенеза, об их фи­логенетических корнях и т. д. Из попыток ответа на эти (и многие другие) вопросы и сложилась эволюционная эпистемология как особая междис­циплинарная парадигма исследования природы человеческого познания. Но то же самое можно наблюдать и в становлении эволюционной эти­ки, толчком для разработки которой (в ее современных вариантах) яви­лась как раз социобиология. А поскольку никакого сомнения в том, что человек также является продуктом биологической эволюции, быть не могло, возникал вопрос: как далеко можно было пойти в понимании чис­то человеческих особенностей поведения (а в их существовании тоже со-

мневаться не приходится: ярчайшим свидетельством этого выступает, на­пример, мораль), исходя из принципов дарвиновской теории эволюции? И вот здесь снова решающим обстоятельством стало то, что в философии уже существовали достаточно разработанные теории морали. Как извест­но, наиболее влиятельными из них были, во-первых, утилитаристская концепция этики, согласно которой ключом к справедливым поступкам является счастье и что человек различает хорошие и дурные поступки (до­бро и зло) как раз в зависимости от того, увеличивают ли они количество всеобщего счастья или уменьшают; во-вторых, концепция Канта, выдви­нувшего свой знаменитый «категорический императив», согласно кото­рому (по одной из формулировок) человек для другого человека всегда должен выступать только как цель, но не как средство. Совершенно оче­видно, что и та, и другая этика описывают реальные принципы поведения людей, которые следуют им, чаще всего не отдавая себе в этом отчета.

С другой стороны, уже прочно утвердилось мнение, что человек (каж­дый человек, индивид) появляется на свет отнюдь не в виде tabula rasa. Человек рождается, снабженный не только большим набором инстинк­тивных реакций, но и с большим набором диспозиций (предрасположен-ностей) вести себя определенным (строго ограниченным числом) спосо­бом. Это не только не отрицает, но, напротив, предполагает важную (и даже во многом решающую) роль внешней среды, культурного воспита­ния ребенка для усвоения конкретных форм поведения. Тем не менее, как говорит М. Рьюз, «согласно современным эволюционным представлени­ям, на то, как мы мыслим и действуем, оказывает тонкое, на структурном уровне, влияние наша биология. Специфика моего понимания социально­го поведения может быть выражена в утверждении, что эти врожденные диспозиции побуждают нас мыслить и действовать моральным образом. Я полагаю, что, поскольку действовать сообща и быть «альтруистом» — в наших эволюционных интересах, постольку биологические факторы за­ставляют нас верить в существование бескорыстной морали. То есть: био­логические факторы сделали из нас альтруистов»1.