Семёнов интуиция. Диалектика. Интуиция. Эмпиризм. - Пущино, 2005 (стр. 16 )

Интуиции обеспечивает в нашем вербальном осмыслении связь понятий (вернее, дефиниций) в суждения, а суждений в умозаключения. Феноменологически интуиция выступает в этом случае в качестве закона, по которому организуется речь. Именно на это обстоятельство указывает , когда анализирует высказанную Виндельбандом мысль. «Каждый акт рефлексии - это акт осмысления, понимания. Последнее же всегда предполагает средства понимания, некоторую рамку смысловых связей. Вне этой рамки невозможна рефлексия. Вместе с тем, предполагаемая актом рефлексии смысловая рамка не рефлексируется в самом этом акте, а, «выпадая» из него, берётся в качестве его средства, то есть неявного знания» [42, c. 259]. Интуиция, управляющая вербальным знанием, но не включаемая в него, создаёт таинственный ареол [16, c. 123]. Но ареол этот исчезает как только интуиция проходит вербально-дискурсивный этап, где предстаёт как закон. Причём, дискурсируются законы двух видов. Один из видов таких законов представляют собой законы формальной логики. Второй вид - это модели, концепции, теории, рамки которых организуются вербальным материалом, по законам формальных логик. Это и есть эмпирическая интуиция.

Со времён Декарта и Локка философы, как правило, придерживались той точки зрения, что слова и выражения нашего языка являются знаками идей и отражают наши мысли. Г. Фреге показал, что законы логики не зависят от осознающего субъекта. Он назвал их законами бытия Истины, которые в отличие от естественных (т. е. эмпирических) законов имеют другую природу. К. Поппер утверждал, что проблема получения нового знания не имеет никакого отношения для логического анализа сформулированных кем-то готовых результатов [81, р. 32]. В целом это верно, однако интуиция при этом целиком передаётся в сферу психологии индивидуальной личности и объявляется вообще непостижимой для логико-философского анализа. И сегодня утверждается, что логика - это наука об объективных идеальных связях, а не о законах мышления [64]. Такая постановка вопроса отрывает законы бессознательного от самого бессознательного и противоречит выводам самих же логиков.

Интеллектуальная интуиция и интуиция переживания (как всеобщего феномена, а не эмпирического интуитивизма) в сущности отражают два уровня души, вернее, две монады. Одна обладает свойством понимания, а другая - переживания. Конечно, можно понять и объяснить переживания, но это уже проблема взаимоотношения между монадами. И так как мы говорим о монадах, то речь идёт о всеобщих феноменах, о двух субстанциях. Современная же философия подошла к этой проблеме только со стороны эмпирической особенно в области философствования по поводу переживания.

Кредо "философии переживания" удачно выразил неокантианец Г. Риккерт: "Хочешь философствовать - переживай". Так, в "метафизике" В. Дильтея жизнь есть непосредственное переживание, она иррациональна и неуловима для разума. Разум и интуиция - разные сущности, которые в человеке только дополняют друг друга. В изучении иррационального феномена жизни Дильтея не устраивают ни интроспекция, ни интуиция, ибо мотивы этих действий уходят глубоко в бессознательные структуры. У Платона бессознательные структуры определяли и интуицию, и разум, Дильтей же полагает, что бессознательное и интуиция не совпадают, из чего следует, что последняя ближе к интроспекции. Любая интерпретация, в том числе и герменевтическая использует в своём арсенале и интроспекцию (для самоанализа, самоосознания) и эмпирическую (логическую, отвечающую за верность, правильность умозаключений) интуицию. Призыв Дильтея в "понимающей психологии" отказаться от объяснений и перейти сразу к описанию и пониманию на уровне интуиции, которая сравнивается с художественной интуицией, не сулит ничего, кроме фантазий или мистического откровения, что всегда было характерно для интуитивизма, а в более общем плане - для эмпиризма.

Исходя из представления об иерархии интеллектуальной и переживающей душ-монад, нужно чётко уяснить, что интеллектуальная монада понимает, а эмоциональная - переживает. Это совершенно различные качества и потому они отражают различные практики. Иррациональное объединение понимания и переживания есть необходимая для эмпиризма практика редукции или трансдукции. Без неё он оказывается бессилен и теряет свой воинствующий характер - ведь принцип радикального антиредукционизма это уже шаг к диалектике.

В новейшей истории философии апофеозом эмпирического подхода к интуиции служит "лингвоцентризм" структурного психоанализа Жака Лакана (тендепнция в постмодернизме). Лакан пренебрежительно относится к интроспекции и постулирует симметричность системы мышления, в которой бессознательное структурировано как язык, имеет структуру естественного языка. Проблема интуиции и даже интроспекции у него практически исчезает.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Гегель высказывал довольно здравое суждение, когда утверждал, что история учит нас только тому, что ничему не учит. История философии вообще имеет весьма опосредованное отношение к истине, истину из неё приходится вытягивать по крупицам. Однако понимание основной её проблемы, к которой, надеюсь, мы уже пришли, позволяет рассматривать философию так как рассматривал её Платон. А начиналась действительная история философии с сократовского переворота в способе мышления. Сократ первый чётко очертил различие между эмпиризмом, как способом отражения эмпирии, и диалектикой, как способом отражения субстанции. Эмпирическое и субстанциальное в теоретических исследованиях разделяет интуитивный скачок, радикально антиредукционным способом отрывающий одно от другого. Сфера обыденных понятий существует сама для себя, а диалектических тоже сама для себя. Невозможно от первых перейти ко вторым путём поиска вариантов, что и демонстрируют диалоги Сократа. Логически их невозможно объединить, но интуитивно ясно, что и те, и другие отражают различные стороны одного и того же мира. Поэтому участники диалога безуспешно пытаются пробить стену, которую перед ними выстраивает насмешник Сократ, знающий, что конкретные эмпирические представления о красоте, мужестве и т. д. не имеют отношения к своим омонимам: красоте мужеству и т. д. как к эстетическим или этическим категориям видовой диалектики.

Вначале Платон интуитивно следовал сократовским установкам, которые сочетались у него с неверным полаганием того, что идеи отражают эмпирические вещи. Однако в "Пармениде" он даёт развёрнутую критику такому представлению о соотношении эмпирического и субстанциального миров, и резко разрывает связь идей и вещей, подчёркивая, что взаимоотношение эмпирического и субстанциального всё же существует, но совершенно иного порядка, не логического, а интуитивного, через внезапное осознание того, что в действительности кроется за эмпирическими фактами. В какой форме должны быть представлены эмпирические данные, чтобы они в большей мере подталкивали исследователя к интуитивному озарению? Платон полагал, что в математической, но похоже на то, что не форма представления является определяющей в интуитивном мышлении-анализе.

Платон глубоко интуитивен и поэтому не даёт чёткой, лаконичной формулировки законов, по которым развёртывает положения своего учения. Понимать Платона по-настоящему мог только человек с таким же развитым чувством врождённой интуиции. Таким человеком оказался Гегель. Именно ему мы обязаны тем, что имеем дискурсию основных законов диалектики и интуиции, представленных в диалогах Платона и особенно в диалоге "Парменид". Идея развёртывания тождества противоположностей, реализуемого в субстанции (и только в ней), представленного в виде логического круговорота "тезис - антитезис - синтез", в котором развёртывается вся система категорий диалектики (концепция диалектического понятия) - это то общее, то тождественное и то гениальное, что роднит Платона и Гегеля.

Идея тождества противоположностей (верная только для субстанции) - единственная идея, объясняющая монизм, т. е. причину существования мира, и возможность не противореча себе, судить о нём. Уже Гераклит со своей концепцией "единства и борьбы противоположностей" в критике его Платоном предстал дуалистом, а не диалектиком. Если противоположности нетождественны, т. е. не имеют общего, единого основания в котором они существуют и сливаются, то мы имеем дело с дуализмом и алогизмом при утверждении о их единстве. Истинное тождество противоположностей диалектично, ибо каждая из составляющих такое тождество содержит в себе свою противоположность и потому мы не имеем составляющих, а имеем только тождество. Но это, естественно, только момент суждения...

Гегель дискурсировал законы диалектики Платона, сделал акцент на воспроизведении его логики, однако самую сложную и наиболее тёмную часть его учения - онтологию субстанции всё-таки недопонял. Даже идеи Лейбница о плюралистическом монизме не разбудили его мысль. В итоге систему Платона он заменил искусственно созданной схемой восхождения абсолютного духа, допускающей, пусть в весьма ограниченной степени, эмпирическую идею развития. И хотя в итоге диалектика брала своё, превращая циклы развития в замкнутый круг, червь эмпиризма в новой истории уже приготовился поглощать тело диалектики и таки доглодал его в системе марксистской философии. В марксизме уже не было ничего от духа платоновской диалектики, тем не менее именно марксистское извращение диалектической идеи стало в XX - XXI веках эталоном диалектики и объектом критики её эмпиризмом.

Гегелевскую родовую диалектическую логику нередко называют диалектическим методом. Однако сама по себе как таковая она может применяться регулятивно, т. е. как диктат логики по отношению к эмпирическому материалу. У Платона метод возникает через рефлексию родовой и видовой диалектических логик. Он применяет одновременно два приёма: "катарсис" и "анамнесис". Катарсис - очищение от эмпирии, поиск, отбор понятий в обыденной логике (в сфере эмпиризма, где некоторые понятия могут возникать не только индуктивно, но и через посредство применения врождённой интуиции особенно при попытке понять, что в действительности стоит за эмпирическими построениями) на предмет их соответствия конкретности и всеобщности, т. е. родовой диалектической логике. Анамнесис проявляет себя как родовая диалектическая логика, которая предстаёт вначале в форме врождённой интуиции, но точно так же он может предстать и в видовой форме. В обоих случаях присутствует процедура понимания, выводящая мышление за рамки эмпиризма. Гегель же упрощает ситуацию, пытаясь прийти к истинно видовой диалектике через посредство усвоения её абсолютным духом в процессе восхождения его к своим высшим формам. Иногда упрощение метода у Гегеля доходит до простого диктата диалектической логики, что он демонстрирует в своей философии природы.