Механизм преемственности: начало истории культуры всегда «еще только» возникает (стр. 2 )

Именно мифологичные обживали обобщения ментальности – иными словами, осваивали идеальность целей человека, его способность удерживать нормы как принципы воспроизведения упорядоченности своих взаимодействий с миром. На протяжении всей огромной мифологической эпохи человек осваивал этот мир идеальных формул. И по сию пору каждый человек становится человеком, поскольку он проходит инициацию приобщения к надындивидуальному сознанию, причем это присоединение к надындивидуальной ментальности является реализацией его собственных сущностных сил.

Оговоримся, что в вышеизложенном вовсе не предпринималась попытка ответить на вопрос о происхождении человека – речь шла только о том, чтобы продумать, каковы те минимальные условия, без которых невозможно существование человека. Эти минимальные условия, производные от избыточности целеполагания и коллективности человека, названные эмпирическим предпосылками истории, Туровский и находил необходимым положить как такое начало становления человека, которое станет оформленным началом лишь в осуществлении развития человеческой истории.

2. Единственность жизненного мира и амбивалентная роль в нем мифологичного человека

[8] считал, что первобытные осмысляли мир с помощью сюжетной интерпретации круга своей жизни: такая интерпретация осуществлялась за счет ретроспективной проекции наличного социального порядка на первоначальные времена. В этой инверсии наличное существование, взятое во всей его конкретности - вплоть до персоналий и других подробностей (тропинки освоенной ойкумены, возраст и окраска зверя, и т. д.), будучи адресовано сакральному мифологическому времени, обретает значение образцов или норм, определяющих актуальное бытие. Такая раздвоенность мира на актуальное как бы «бытие-сущее» и мифологическое непреходящее как бы «бытие-знание» предполагает, что преходящее сущее все-таки тоже бытийно (только не основательно), а значит, предполагается изначальность двойственной роли человека в мире.

Здесь прежде всего необходимо обратить внимание на то, что именно амбивалентная роль человека порождает раздвоенность мира его жизни. Причем не в том смысле, что мир для человека был сначала един, а потом он его удвоил; этот раздвоенный мир и есть единственно возможный вариант мира, в котором может жить Человек Разумный. С одной стороны, человек выступает участником взаимодействий с миром, а с другой – он же является посредником данных взаимодействий. Посредником, удерживающим параметры ограничений этих взаимодействий как нормы, правила их воспроизведения. Однако это и гусь умеет делать. Лоренц описывает[9], как прирученная им гусыня первый раз самостоятельно со «страхом и трепетом» (птицам неуютно в закрытом пространстве) поднималась за ним в спальню на второй этаж, и вначале лестницы, где было окно, рванулась было туда, но, пересилив себя, вернулась и пошла дальше за любимым хозяином. В дальнейшем, поднимаясь наверх, гусыня всегда повторял этот заход к окну, считая его необходимым моментом (а может быть, и залогом[10]) успеха восхождения, но, постепенно осваиваясь, сократила это мероприятие до ритуального кивка в сторону окна. А однажды, когда хозяин забыл вовремя впустить ее и вспомнил об этом лишь в сумерки, она стремглав проскочила этот поворот и, уже почти поднявшись, опомнилась, очумело сбежала вниз, старательно выполнила ритуал поклонения окну – и уже со спокойной совестью пошла наверх. Так что дело не просто в самом по себе умении человека удерживать правила воспроизведения процесса.

Имманентное участие человека в мире, показывает Туровский, включает в себя инверсию. Конечно, задаваемые взаимодействием ограничения эксплицируются как нормы упорядоченности (правила воспроизводимости процесса) лишь человеком. Человеческая история есть дело освоения мира, и порядок, достигнутый в ходе его освоения, детерминирует самого человека. Причем этот порядок обрушивается на человека так, как если бы он был не результатом его деятельности, а исходным определением человека. Получается инверсия: мышление человека выступает как отражение упорядоченности мира (а ведь она им же и порождена), как пассивное воспроизведение упорядоченного мира. Именно с этой инверсией и столкнутся первые греческие философы.

Особенность восприятия мира мифологичными в том, что оба мира - фантастически (на наш, современнный взгляд) «объясненный» мир и мир их вполне рациональной деятельности - для них являются принципиально единым миром, что как раз и удивило Леви-Брюля. К этому сюжету мы вернемся позже, а сейчас следует отметить другой ракурс этого вопроса. Мифологическое мировосприятие неустойчиво и зыбко: в одних и тех же событиях участвуют разные герои (варианты не согласуются), боги-мироустроители бывают и бессмертными и смертными, добрыми и злыми[11]. Этой пестроте воспроизведенного в мифе мира резко противостоит принудительная стационарность обряда. Мифологичные живут не в мире, объясненном мифом, а в мире, где это объяснение опосредствовано ритуалом, являющимся средоточием жизни людей. Ведь структурированность мира гарантирована мифологической обрядностью, от которой не могут отступать ни люди, ни боги. Обряд как опосредствование вносит устойчивость в мифологическое восприятие мира, сообщая противоречивому мифологическому контексту значение образцовости, сакральности, священности.

Это непривычный для нас мир. Здесь исполнение с наибольшей мерой импровизации воспринимается как наиболее традиционное, человек совершенно свободен (и нисколько не озабочен своей свободой) - правда, внутри заданных обрядом жестких ролевых рамок, которые он однако и не думает нарушать. «Думает» здесь за него ритуал, прочерчивающий границы предметной деятельности и ясно указывающий, что надо делать; а вот как это сделать – тут индивидуальная, свободная изобретательность человека. Этот единый жизненный мир не разделен на природу и культуру (которые принципиально неразличимы в мифологическом мировосприятии), антропоморфен, обращается к человеку на избыточно естественном мифологическом языке, расписанном ритуалом до удобопонятных ролевых инструкций. Можно образно сказать, что именно описанная инверсия – обряд обосновывает миф – в конечном счете, выводит человеческий интеллект в русло спекулятивного мышления.

3. Конститутивные способности человека

Предлагаемая интерпретация истории как процесса освоения человеком своих конститутивных способностей отнюдь не вводит оценочный мотив (направленность к улучшению жизни человека или его счастью), но предполагает трактовку истории как становления человеческого в человеке, и в этом смысле – антропогенеза. В соответствии с тремя конститутивными способностями человека можно выделить (конечно, с большой мерой условности) три периода. В первый период – мифологическую эпоху - человек, по выражению [12], привыкал жить в обобщениях ментальности: осваивал преимущественно идеальность целей как норм воспроизведения упорядоченности своих взаимоотношений с миром и людьми. Во второй период – от Осевого времени до XVIII в. (названный и [13] эпохой риторики, или эпохой готового слова) - человек осмыслял и осваивал уже главным образом трансцензус целеполагания. С начала третьего периода – с Нового времени - начинает доминировать осмысление уже рефлексивности целеполагания, и в этом плане переход к эпохе модерна и постмодерна (по-моему, их следует объединить) по своей радикальности соизмерим только с переходом от мифологии к риторической эпохе. Хотя, конечно, освоение в постсовремености рефлексивности целеполагания уже как образа жизни предполагает и отличие от модерна, поскольку означает, что теперь обычный средний человек (а не профессор философии) вынужден в повседневной жизни брать на себя индивидуальную ответственность за обоснование реальности, самодетерминацию и самоидентичность, выбор пути, свою культуру и планету.

Все три способности – идеальность форм любых отношений человека, трансцензус целеполагания и рефлективность – свойственны, в том или ином виде, человеку на всем протяжении его истории. Однако мифологичные осваивали, главным образом, не рефлективность (она им дана задаром как «культурный инстинкт» в виде «коллективной рефлексии» ритуала), а идеальность норм отношений к миру и норм совместной деятельности людей. Обживание современностью рефлективности как атрибута каждодневного существования вовсе не предполагает, что решение задач освоения идеальности отношений с миром и людьми или овладение трансцензусом целеполагания достаются нам автоматически, в качестве наследия (предшествующих традиций, текстов, институтов культуры, ментальности общественного сознания), – напротив, эти задачи в современности приобретают иной характер, требуя новый решений. Таким образом - подчеркну еще раз - вовсе не предполагается некоторый прогресс в том смысле, что человек становится все лучше, совершеннее или умнее, и тем более речь не идет об общем историческом движении в сторону единственно адекватного (научного) знания или об увеличении власти над природой.

Вместе с тем представляется очевидным, что в мифологическую эпоху, когда человек овладевал идеальностью форм своих отношений к миру и людям, трансцензус и тем более рефлексивность целеполагания как индивидуальные способности еще практически не были освоены. В этом смысле речь и идет о последовательном и циклическом (поскольку в каждой из ипостасей представлены две остальные) освоении человеком своих способностей, т. е. – об антропогенезе. Причем такое освоение предполагает выстраивание человеком своего места в мире – культуры – и овладение своей стихией – временем.

Выделение этих трех периодов хотя и принято достаточно широко, но, что очевидно, весьма условно. Однако, как представляется (и я постараюсь это показать) вовсе не условно то, что обсуждаемый нами переход от одной эпохи к другой является настоящими разрывом в преемственности истории культуры. В третьей части статьи мы подробно разберем, что мифологическое сознание в принципе не может развиться до «осевого» сознания, потому переход к этой эпохе является своеобразным трансцензусом в истории культуры.

В статье выдвигается гипотеза, что собственно преемственность истории культуры отчетливо выражена как раз в этих «разрывах», когда история начинается как с чистого листа, заново полагая свое начало. Конечно, можно выстроить и традиционную плавно, непрерывно разворачивающуюся преемственность, но таковая здесь восстанавливается как бы задним числом: за счет адресования принципиально новационных смыслов, рожденных новой эпохой, к предшествующей. И поразительно, что такое ретроспективное приписывание новых смыслов предыдущей эпохе, в которой они в принципе невозможны, все-таки осуществимо. Более того – оно, в конечном счете, оправданно, потому что все три конститутивные способности – идеальность форм любых отношений человека, трансцензус целеполагания и рефлективность, или истина, добро и красота (у Платона это Мировой Ум, Единое и Мировая Душа) – свойственны человеку на всем протяжении его истории.