Механизм преемственности: начало истории культуры всегда «еще только» возникает (стр. 7 )

Философское понимание, в отличие от мифологического, порождает такой тип знания, где способность мысленного конструирования выступает как общезначимая, надындивидуальная и представлена логикой как искусством воспроизведения всеобщего, т. е. – проговаривания истины (логоса – слова). Открытие Парменида – одно и то же мысль и то («то» здесь - объективированная мысль), о чем она мыслит – означает следующее. Для философской рефлексии совмещаются способность понимания, и объективированный смысл, и речь как орудие рефлексии (логика); потому Логос выступает здесь одновременно (соответственно) как мысль, закон и слово. Получается, что для мифологического сознания обобщение (представленное здесь в форме особенного как общественного) как бы совпадает с жизненным миром, а для философского сознания общее совпадает с мыслью, что выражает претензию на форму (по крайней мере, постановку проблемы[32]) всеобщего.

Сконструированное Парменидом понятие бытия как единого и есть формулировка той внемыслимой позиции (Единое, выступившее у Платона как сверхлогичное) мысли, с которой она может обращаться к себе как участнице взаимодействий с миром и – тематизировать себя (возникло самосознание, или индивидуальная рефлексия). Так в античности было сформулировано иное как условие объективации мысли. Приоритетно и в первую очередь культурно значимо различение, дискретный разрыв мифологического и философского знания, рождение философии как трансцензус истории.

Понятно, что отрицательные дефиниции типа «философия не возникает из мифа» недостаточны; необходимо ответить на вопросы – «как» и «что» или «кто» порождает философию. Обозначая границы этого вопроса, надо сначала определиться: является ли рождение философии некоей объективной закономерностью, с необходимостью следующей из развития истории культуры? Как будто бы является. В Осевое время складываются конфуцианство, буддизм, даосизм, так что греческая философия стоит в общем ряду сходных, параллельных явлений. Инверсия, выраженная в обосновании мифа ритуалом, является предтечей обоснования мифа Логосом. Приведу еще некоторые аргументы (при желании их можно набрать и больше) в пользу объективной закономерности возникновения философии. Тотальный символизм развитой мифологии (унаследованный от символизма культа), задающий напряженную дистанцию и установку на синтез актуально сущего и идеальных формул, тоже выступает предпосылкой философии. Постоянно нарастающая от мифа к эпосу (и интенсивно и экстенсивно) индивидуальная импровизация, разуниверсализирующая на свой страх и риск и воспроизводящая целостность уже универсальных («Илиада» и «Одиссея») текстов культуры, чревата рождением философии.

Однако все перечисленные - конечно, очень важные - обстоятельства остаются в пределах условий возможности рождения философии, и не более того. А вот само рождение осуществляется конкретными людьми, и делается это таким образом, каким мог сделать только данный, конкретный человек, и никто другой. Иными словами, что-то наподобие греческой философии должно было появиться - но именно то, что, собственно, и появилось, есть личное дело вполне конкретных людей. Отношение конкретной личности и философии подобно отношению европейской философии и культуры. Ведь нельзя же сказать, что европейская культура породила европейскую философию, поскольку именно философия задала тот тип тематизации открытости человека (можно сказать и по Гуссерлю – теоретическую установку как практически незаинтересованное созерцание сущностей), который сделал эту культуру европейской. Как пишет : «Рождение философии – самый глубокий и самый мощный тектонический сдвиг человеческой истории, радикально преобразивший самую конституцию человеческого бытия …»[33]. Вместе с тем, лишь в контексте греческой мифологии и культуры могла родиться европейская философия.

3. Ретроспективное восстановление имманентной преемственности

Хотя мы сетуем, что и время у античных греков не то, а уж вечность у них – вовсе не такая, как у нас, но нельзя терять из виду, что здесь впервые в традиции европейской культуры происходит переселение из «пространственности» мифа во «временность» культуры, переселение во время. Потому здесь радикально по-новому встает вопрос о преемственности - и с мифологической эпохой, и внутри «постмифологической» греческой культуры. Не будет большой смелостью предположить, что на эту особенность смены «места обитания» греков сразу обратили внимание не только они сами, но и их соседи.

В диалоге Платона «Тимей» упоминается, как египетский жрец, укоряя греков за их беспамятство, отсылает Солона для поиска правды о древнейших событиях, отраженных в мифах, на 90 веков назад. «И тогда воскликнул один из жрецов, человек весьма преклонных лет: «Ах, Солон, Солон! Вы, эллины, вечно остаетесь детьми, и нет среди эллинов старца!» «Почему ты так говоришь?» — спросил Солон. «Все вы юны умом, — ответил тот, — ибо умы ваши не сохраняют в себе никакого предания, искони переходившего из рода в род, и никакого уче­ния, поседевшего от времени. <…> Какое бы славное или великое деяние или вообще замечательное событие ни произошло, будь то в нашем краю или в любой стране, о которой мы получаем известия, все это с древних времен запечатлевается в записях, которые мы храним в наших храмах; между тем у вас и прочих народов всякий раз, как только успеет выработаться письменность и все прочее, что необходимо для городской жизни, вновь и вновь в урочное время с небес низвергаются потоки, словно мор, оставляя из всех вас лишь неграмотных и неученых. И вы снова начинаете все сначала, словно только что родились, ничего не зная о том, что совершалось в древние времена в нашей стране или у вас самих»[34]. По-моему, нетрадиционный тип преемственности – как разрыва с прошлым и нового воспроизведение начала, – точно диагностирован в этом отрывке. Однако это нисколько не препятствует нормальной преемственности.

Если попробовать ретроспективно выстроить имманентную преемственность философского знания мифологии, то можно выделить две промежуточные фигуры. Первая. считал, что разрыв с мифологической общностью подготовлен уже в гомеровском эпосе. В «Илиаде» вечный космический порядок воссоздается в деятельности людей. Военное противостояние ахейцев и троянцев воспроизводит космогонический земледельческий миф умирающего и воскресающего бога – в оппозиции патриархальной общины «вечно живых» ахейцев (их цари не умирают) и родоплеменной матриархальной общины «их смертных близнецов» троянцев. В «Одиссее» этой исходной космической общности противопоставлена новая полисная, семейная общность, заданная модусом возвращения Одиссея к своему прошлому истоку - Пенелопе - как возвращения к своему будущему (цели) – Телемаху. «Напряженное соотнесение военно-состязательной и семейно-примирительной общности проходит через обе поэмы Гоме­ра. Описывая смерть любого воина, Гомер никогда не забывает упомянуть о том, как будут опечалены его домашние. Да и внешне сюжет обеих поэм представляет собой раскрытие при­чинной взаимосвязи между насильственным нарушением семей­ной общности и последующим возмездием»[35]. Путешествие Одиссея оказывается процессом обновления, в котором он утрачивает все (всех), что его объединяло со старой общностью, на пути к новой. Соединив эти общности своим таинственным хитроумием, считает Сильвестров, этот герой выступил предчувствием философской проблемы связи общностей как всеобщего. Получается, что в «знании» как индивидуальном хитроумии (Одиссея) всеобщее еще не вполне выделилось из общественного, представляя собой не обособившуюся связку («синтез») космической и полисной общности.

Одиссей, в предложенной Сильвестровым интерпретации, является персонификацией проблемы всеобщего, связывая космическую мифологическую родоплеменную матриархальную общность с полисной, эпической семейной патриархальной общностью. Потому его индивидуальное хитроумие конституирует мифологическую основательность общественного коллективного знания.

Вторая фигура имманентной преемственности. В поздней послегомеровской мифологии семь мудрецов Эллады выдвигались как персонифицированные носители надындивидуальной мудрости – объективированных выражений космических образцов, но в качестве индивидуальных авторов надындивидуальных мудрых высказываний. Мудрецами называли знатоков классических мифов, слава о которых обычно связывалась с получившими общественное распространение мудрыми изречениям (например, мудрецу YII в. до н. э. Бионту приписывалось изречение “Все свое ношу с собой”). Они вроде бы, с одной стороны, являются просто объективацией Космического Логоса, но, с другой – они же и осуществили эту объективацию.

Полагаю, что любой специалист в данной области обнаружил бы гораздо больше (и более выразительных) переходных фигур между мифологическим и философским знанием. Мне же важно показать, что главное – понять различие до несовместимости, до полной невыводимости философского здания из мифологического, а уже после этого можно ретроспективно налаживать и их имманентную преемственность.

4. Культурный смысл замены символически-повествовательного воспроизведения мира логически-рациональным конструированием

Только Парменид ввел дуализм. Мир-по-мнению преемственен мифологическому знанию как воспроизведение ситуативного опыта, поскольку он закреплен традицией, т. е. объяснить здесь - значит рассказать, сославшись на опыт (потому в «мифологической логике» воспроизведение и объяснение однопорядковые явления). Однако мир-по-мнению - это мир мифологической традиции в ее уже противопоставленности миру логоса. Мир-по-мнению - это надындивидуальный как доиндивидуальный мир мифологической традиции, где обобщение выражено символической предметностью, представляющей общественное (без всеобщего). А индивидуальное овладение этим коллективным знанием для героического эпоса, по мнению Сильвестрова[36], представлено как индивидуальное умение, как хитроумие Одиссея (или удачливость Иванушки-дурачка). Для такого хитроумия как индивидуальной способности необходимо и достаточно, чтобы любое действие удавалось герою. Мир-по-истине - это надындивидуальный мир как постиндивидуальный (это уже объективизация индивидуальной рефлексии), где обобщение выражено всеобщим (без общественного) – Логосом. Преходящий мир-по-мнению - это явленный мир чувств, не упорядоченный умом. А вечный, непреходящий мир-по-истине - это бытие, объективированное (посредством индивидуальной рефлексии) в слове, т. е. – логика. Потому если мир-по-мнению представляет массовидное, общедоступное знание, то мир-по-истине – уже отчужденное, элитарное (по факту эзотерическое[37]) знание. Отныне же (с рождением греческого логоса) объяснением становится логика – «искусство воспроизведения» всеобщего, или – истины.