Подлинный литературный дебют - цикл повестей «Вечера на хуторе близ Диканьки» - состоялся в период общей увлеченности идеей национальной самобытности, что повлекло за собой обращение как к русской, так и к малороссийской истории и культуре. «Особый интерес, - писал В. Гиппиус, - вызывала Украина - своя и не своя, соседняя, родственная и все же легко представляемая в свете полуреальной романтики, как «славянская Авзония»» (58; 26) (стр. 3 )

Расставляя акценты подобным образом, известный русский мыслитель и богослов все же не считает нужным говорить о гностичности гоголевского мышления, даже на раннем этапе творчества. Кроме того, интересно и другое замечание Флоровского о религиозном мировоззрении Гоголя: «Это был очень неопределенный религиозный гуманизм, романтическая взволнованность, чувствительность, умиленность» (227; 261). Особенности мировосприятия во многом определяют художественную стратегию текста, находящую отражение в сюжетосложении. Концептуальные идеи автора, преобразуясь в литературной ткани, проступая через систему мотивов, создают смысловое единство цикла «Вечера на хуторе близ Диканьки». Из дальнейшего его анализа станет понятным и степень расхождения Гоголя с романтической культурой, и масштаб его творческого сознания.

Сходным образом осмысливал гоголевский мир . Он усмотрел исток мистического настроения и мышления писателя в недрах его души и особенностях семейного воспитания, что и породило «суровый образ Возмездия»: «В душе Гоголя первичны переживание космического ужаса и стихийный страх смерти; и на этой языческой основе христианство воспринимается им как религия греха и возмездия» (158; 8-9). Этим во многом определяется общий состав образов в «Вечерах.».

Принципиально утверждение критика о том, что первые читатели не обратили внимания на «лежавшую в основе повестей мрачную демонологию» (158; 13), поддавшись обаянию смешного в них. Вместе с тем она и создает эсхатологическую тональность цикла, которая позднее перерастет в эсхатологическое «религиозное мировоззрение»: «Мир во зле, потому что наступают последние времена, срок рождения антихриста; верные Христу потерпят великие муки» (158; 17). Сюжеты повестей телеологически связаны с идеей конца времен. Причем можно заметить, что уже в «Вечерах.» происходит «перенесение проблемы в плоскость современной, вполне реальной действительности», что, по мнению , составляет специфику темы в «Миргороде» и поздних повестях.

Автор книги «Духовный путь Гоголя» выделил узловые моменты в понимании сущности гоголевской символики, определяющей текст «Вечеров на хуторе близ Диканьки».

Признавая сложность духовного кризиса, произошедшего с Гоголем в 1840-е годы, русские философы все-таки говорили о неразрывности художественных и жизненных исканий писателя. Одновременно наименьшее внимание уделялось как раз «Вечерам.», о которых сказано было порой вскользь, мимоходом, общими словами. Естественно, что менее всего интересовали философскую критику аспекты сюжета и символика.

Традиции русской философской критики были продолжены в работах эмигрантского круга, появившихся в 1950-е годы. Среди их авторов следует прежде всего назвать Н. Ульянова и Д. Чижевского. В статье Ульянова «Арабеск или Апокалипсис» (1959 г.) заостряется описанная Мочульским интуиция Гоголя «мир во зле лежит», она воспринимается как обостренно эсхатологическая, как доминанта мышления и всего творчества писателя: «Гоголь <.> не оставляет сомнений в принадлежности мира дьяволу. Если у Босха иногда над сатанинским миражом вселенной все-таки явлен бывает высоко на небе образ Христа, то у Гоголя ни одним лучом с небес, ни одним ударом колокола не пронизывается призрачный мир людей, утративший свою божественную природу. Нечистая сила начинает проступать в каждом образе, в каждом предмете. Все во власти наваждения, все подготовлено для торжества злого духа» (218; 129). Д. Чижевский говорил о реальных «эсхатологических чаяниях» Гоголя, связывая их с предсказаниями мистиков Бенгеля и Г. Юнга-Штиллинга о наступлении конца времен в 1837 году (239; 212-213). Выражение такого ожидания Д. Чижевский видит в повести «Портрет». Однако это существенное уточнение для понимания самого образа мысли Гоголя, склонного, по словам исследователя, «к религиозным увлечениям» (239; 214), что, несомненно, не может не наложить отпечаток на сюжет повестей, в том числе и раннего периода.

Так значительно корректируется восприятие комического у Гоголя. Д. Чижевский отмечает, что произведения писателя «нельзя рассматривать как или веселые сказки, или «сатиры» на современную ему русскую жизнь. Гоголь постоянно стремится быть «идеологом», глашатаем каких-либо идей.» (239; 208).

В работах Н. Ульянова и Д. Чижевского Гоголь невольно сближается с ветхозаветными пророками, страстно чаявшими явления Спасителя, но еще не узревшими Его лика.

Интерес к символическим аспектам гоголевского текста и внутренним импульсам, порождающим сюжетную телеологию, составил прерогативу исследований, созданных в русле традиций философского дискурса. Литературоведение же, как правило, заостряло внимание на других вопросах, прежде всего - на методологии гоголевского творчества: проблеме соотношения романтического и реалистического начала.

Так, , обозначая место «Вечеров.» в творчестве писателя, считает, что цикл является «произведением романтическим», хотя и не в абсолютной мере. Вместе с тем, акцентируя по преимуществу идейный и эмоциональный пафос «Вечеров на хуторе близ Диканьки», автор исследования с показательным названием «Реализм Гоголя» меньше внимания уделяет собственно сюжету и принципам его построения. В стороне, по понятным причинам, остается рассмотрение и художественной символики. Наиболее научная концепция выражена в следующем суждении о специфике романтизма в цикле: «.в этой книге главное, пожалуй, не те события, веселые, лирические или даже полные таинственного и восхитительного ужаса, о которых повествуется в ней, а именно сам свободный полет музыки духа, творящего идеал, радостное и светлое сознание неограниченной мощи мечты. В мечте, в сказках и легендах «Вечеров», в музыке и «есть воля человеку».

Основной признак того розового, золотого, яркого и удивительно красивого мира, в которой вводит автор «Вечеров» своего читателя, - это его противостояние действительному миру, где человек «в оковах везде», где «он - раб». <.> Но чрезвычайно существенно здесь то, что уже в «Вечерах» различие двух миров не есть различие реального, реальнейшего (мечты субъективного духа) и иллюзорного (объективной действительности), как это бывало у подлинных романтиков, - но по преимуществу различие дурного (действительности) и хорошего (мечты)» (72; 32).

Во многом не соглашаясь с мыслью о том, что «в основном тоне своем, «Вечера» строят образ светлой мечты о нормальной, естественной жизни, где все - здоровое, яркое, где торжествует молодость, красота, нравственное начало» (72; 35), представляется важным обращение ученого к фигурам рассказчиков и, следовательно, к слову и своеобразию рассказывания. Если оставить в стороне социологизм в аргументации , то необходимо будет отметить существенное наблюдение исследователя о драматичных отношениях, какие складываются между «я» Гоголя и «диканьскими» образами. полагает, что «возникает пестрая и иной раз быстрая смена личных тонов рассказа; образ рассказчика, - а ведь рассказчик присутствует все время - двоится, троится, множится. Рассказчика как замкнутого рамкой книги и объемлющего ее лица - образа нет; но рассказчик есть как неограниченная множественность лиц» (72; 52). Как станет понятно из дальнейшего, эти отношения значительно конфликтнее, а точка зрения создателя цикла - точка зрения авторская - вполне определенная и, можно сказать, весьма жесткая. Сюжет повестей и символический сюжет их позволяют понять характер столкновения традиций - языческой и христианской, фольклорной и литературной. Из их смыслового противопоставления и рождаются образы «Вечеров.», связанные с концептуальными размышлениями Гоголя о человеке и мире в 1830-е гг. Такая конфликтность прослеживается на всех уровнях поэтической системы Гоголя, захватывая, в том числе, и образный.

По-другому осмыслить сущность поэтических принципов Гоголя оказалось возможным, когда в центр научных дискуссий был поставлен вопрос о специфике самой «поэтики».

Важнейшим звеном в истории изучения гоголевского наследия стала монография со знаковым названием «Поэтика Гоголя». Несмотря на то, что специальный анализ сюжетосложения «Вечеров.» не стал задачей исследователя, отдельные его замечания относительно смехового начала, мифа, фантастики и др. представляются существенно необходимыми при рассмотрении сюжетов Гоголя.

Прежде всего, значимо утверждение о специфичности гоголевского комизма - о «переосмыслении мотивов, образов и сцен, традиционно связанных с народной карнавальной смеховой культурой, усложнении амбивалентности, зияющем контрасте индивидуальной смерти и жизни целого, обостренно-трагическом ощущении этого контраста, ведущем к постановке философских проблем» (146; 37-38), что позволяет по-новому осмыслить саму проблему смеха и комического начала в мире писателя, где часто не обнаруживается «амбивалентного снижения сакрального, высокого, страшного и т. д.» (146; 38), поэтому гоголевский комизм сближен с «некарнавальными формами комического» (146; 38).

В связи с этим интересно толкование «Страшной мести» и соотношения в ней основного действия и мифа. Рассмотрение мифологического плана текста выдвигает новую задачу изучения - своеобразие фантастики Гоголя Тщательно анализируя «собственно гоголевскую фантастику», автор монографии выдедает одно из ее свойств, объясняющее также оригинальность «Вечеров.»: «Хотя Гоголь в концепции фантастики исходит из представления о двух противоположных началах: добра и зла, божеского и дьявольского, но собственно доброй фантастики его творчество не знает <.> Гоголевская фантастика - это в основном фантастика злого» (146; 78).

Если учитывать перенасыщенность повестей, составивших цикл «Вечеров.», демоническими образами, станет ясно, что их «фантастичность» оказывается способом показа, насколько инфернальные силы вмешиваются в события и течение жизни. «Фантастический» элемент состыковывается с неамбивалентным комизмом, в результате чего выпуклее проявляется авторское размышление о пагубном обращении человечества. указывает: «Божественное в концепции Гоголя - это естественное, это мир, развивающийся закономерно. Наоборот, демоническое - это сверхъестественное, мир, выходящий из колеи» (146; 79).

Мир «Вечеров.» именно такой, и сюжет повестей демонстрирует, каким образом все «выходит из колеи» и к чему это может привести. Эти смысловые конструктивные принципы определяют телеологию гоголевского сюжета - как каждой отдельной повести, так и цикла в целом.