Подлинный литературный дебют - цикл повестей «Вечера на хуторе близ Диканьки» - состоялся в период общей увлеченности идеей национальной самобытности, что повлекло за собой обращение как к русской, так и к малороссийской истории и культуре. «Особый интерес, - писал В. Гиппиус, - вызывала Украина - своя и не своя, соседняя, родственная и все же легко представляемая в свете полуреальной романтики, как «славянская Авзония»» (58; 26) (стр. 1 )

Подлинный литературный дебют - цикл повестей «Вечера на хуторе близ Диканьки» - состоялся в период общей увлеченности идеей национальной самобытности, что повлекло за собой обращение как к русской, так и к малороссийской истории и культуре. «Особый интерес, - писал В. Гиппиус, - вызывала Украина - своя и не своя, соседняя, родственная и все же легко представляемая в свете полуреальной романтики, как «славянская Авзония»» (58; 26).

В исполненном стилизацией и подражанием романтическим шаблонам письме от 01.01.01 г. Гоголь говорит о том, что «воздвигается огромное здание чисто русской поэзии, страшные граниты положены в фундамент, и те же самые зодчие выведут и стены, и купол.» (174; т. 1, 151)1. Свой собственный труд - «собрание» Рудого Панька - Гоголь мыслит в числе краеугольных камней новой отечественной словесности. Вследствие чего и целый комплекс народных представлений и суеверий вошел органично в плоть его первых повестей.

Гоголь быстро уяснил потребность публики в незнакомом материале. Он просит у матери: «В следующем письме я ожидаю от вас описания полного наряда сельского дьячка, от верхнего платья до самых сапогов с поименованием, как это все называлось у самых закоренелых, самых древних, самых наименее переменившихся малороссиан; равным образом название платья, носимого нашими крестьянскими девками, до последней ленты, также нынешними замужними и мужиками. <.> Еще обстоятельное описание свадьбы, не упуская наималейших подробностей <.> Еще несколько слов о колядках, о Иване Купале, о русалках. Если есть, кроме того, какие-либо духи или домовые, то о них подробнее с их названиями и делами; множество

1 Все цитаты в тексте работы приводятся с указанием порядкового номера в списке использованной литературы и (тома) страницы. носится между простым народом поверий, страшных сказаний, преданий, разных анекдотов, и проч. и проч. и проч.» (61; т. 10, 141). Однако не только внешняя атрибутика интересовала начинающего писателя. Его цель была значительно более серьезна.

Он мечтает «потрясти» чувства и стремления - точно так же, как был потрясен в детстве рассказами матери о благодеянии и наказании людям. В письме к ней дает целую программу воспитания своей сестры: «Внушите ей правила религии. Это фундамент всего <. .> говорите, что Бог все видит, все знает, что она ни делает. Говорите ей поболее о будущей жизни, опишите всеми возможными и нравящимися для детей красками те радости и наслаждения, которые ожидают праведных, и какие ужасные, жестокие муки ждут грешных» (61; т.10, 281). Сам тон письма - серьезный и наставительный - уже вполне созвучен характеру создаваемого Гоголем на поприще литературы.

Прижизненная критика обратила внимание на «веселую» сторону «Вечеров на хуторе близ Диканьки», создав общими усилиями миф о Гоголе-юмористе. В глаза бросилась пестрота слога, увлекательность историй; веселила смесь великорусского и малороссийского наречия. Мнение читателей были, в общем, едины. В этом смысле показателен отзыв Пушкина о «Вечерах.» как «истинно веселой книге»2.

Лишь при расширении культурного контекста, в который погружались мотивы повестей Гоголя, а также при философском осмыслении идейных доминант его творчества стали более очевидны сложность и неоднозначность поэтических решений, представленных в первом повествовательном цикле писателя. Изменившийся угол зрения позволил также всмотреться в особенности сюжетов, выбранных Гоголем, и связать их с литературной и фольклорной традицией.

начинает исследование о Гоголе с показательного заявления, сигнализирующего об ином понимании самой цели смеха у него:

Как черта выставить дураком» - это, по собственному признанию Гоголя, было главною мыслью всей его жизни и всего творчества. «Уже с давних пор я только и хлопочу о том, чтобы после моего сочинения насмеялся вволю человек над чертом». (Письмо Шевыреву из Неаполя от 01.01.01 года.) В религиозном понимании Гоголя черт есть мистическая сущность и реальное существо, в котором сосредоточилось отрицание Бога, вечное зло. Гоголь, как художник, при свете смеха, исследует природу этой мистической сущности; как человек, оружием смеха борется с этим реальным существом: смех Гоголя - борьба человека с чертом» (154; 213).

В соответствии с этим лейтмотивом осмысливается роль Гоголя в демифологизации зла: «Гоголь первый увидел черта без маски, увидел подлинное лицо его, страшное не своей необычайностью, а обыкновенностью, пошлостью.» (154; 214-215). Такое разоблачение и такую борьбу с нечистой силой Мережковский определяет в качестве творческого импульса Гоголя; ее же можно понять и как сюжетный импульс, а также в качестве ключа к характерам и образам.

Мировидение писателя критик выводит из нарушенного равновесия «двух первозданных начал - языческого и христианского, плотского и духовного, реального и мистического», в чем «заключается вся не только творческая, созерцательная, но и жизненная, религиозная судьба Гоголя» (153; 101). Это позволило говорить о разладе, дисгармонии, даже двойничестве в его мире. Позднее данная тема будет развита другими исследователями, утверждающими мысль о принципиальной дуалистичности гоголевского творчества.

В начале XX века выяснение метатем Гоголя сопровождалось поиском истоков его художественной манеры и аналогий в системе образов. Наряду с выявлением специфики демонической тематики в произведениях писателя, в центре внимания оказались и сюжетные схемы, которыми он пользовался.

Об этом и других критических отзывах - 61; т. 1, 504-511.

Так, в статье «Традиционные типы малорусского театра XVII - XVIII в. и юношеские повести » одним из первых указал на прямую связь гоголевских персонажей с традиционными фигурами вертепа (казак, бес, дьяк, злая баба, простак, цыган, еврей, москаль и т. д.), подчеркивая их заостренную демонизацию (186). Образная система вертепа помогает найти параллели и к рассказчикам «Вечеров.». Современная исследовательница называет среди особых действующих лиц «зрителя Божественных тайн», который «скорее выступал повествователем, чем зрителем» (198; 64). Если в вертепе он отделен от персонажей смехового, профанного плана, то гоголевские рассказчики соприродны ему, при том, что смеховое (комическое) начало сближалось в вертепе с антимиром (198; 78).

Сама непосредственность обращения рассказчиков «Вечеров.» к предполагаемому читателю также может быть осмыслена через традицию народного театра, где зритель становился непосредственным участником происходящего действа (198; 64). Гоголь обустраивает ситуацию рассказывания так, как если бы читатель был добрым знакомым Рудого Панька или другого рассказчика, вовлекая его в стихию происходящего.

Кроме того, особо отмечает влияние на гоголевские тексты пьес о сошествии Христа (или Адама) в ад. В нашем исследовании мотив сошествия в ад рассматривается как сюжетное ядро практически всех повестей, составивших цикл «Вечера на хуторе близ Диканьки», прежде всего «Вечера накануне Ивана Купала», «Пропавшей грамоты», «Майской ночи.», «Ночи перед Рождеством», «Заколдованного места», «Ивана Федоровича Шпоньки.». У Гоголя соотношение профанное - сакральное, в отличие от вертепа, смещено на уровне персонажей в сторону профанного. Сопоставление мотива сошествия Христа в ад с сюжетами гоголевских повестей и показывает, в каком направлении изменяется это соотношение.

Сближение текстов «Вечеров.» с традицией народного театра продуктивно и в том смысле, что позволяет высветить сакральные ориентиры гоголевского сюжета, поскольку сюжетной основой вертепа, интерлюдий, моралитэ и т. д. служили события священной истории. Генезис гоголевских мотивов помогает уяснить их семантику и уточнить саму морфологию сюжета.

Контекст гоголевского творчества 1830-х годов впервые последовательно и тщательно был проанализирован , обратившимся к украинской народной культуре, комической традиции, театру и, с другой стороны, к романтической литературе. Продолжая его идеи, позднее заметил, что в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» пересекаются две традиции - «немецкая романтическая демонология» и «украинская народная сказка с ее исконным дуализмом, борьбой Бога и дьявола» (158; 12).

Показывая близость творческих исканий Гоголя к общеромантическим запросам, отмечает роль писателя в издании цикла повестей из народного быта на фольклорной основе. О. Сомов, А. Погорельский, Н. Полевой ставили перед писателями задачу создания произведений, опиравшихся на народные предания. Эта идея - объединить «в одном произведении народнопоэтические - главным образом - сказочные мотивы», по мысли , была осуществлена именно Гоголем и определила специфику его вступления в большую литературу (58; 27).

В соответствии с тем художественным материалом и теми целями, какие обусловили уникальность первого цикла Гоголя, рассматривает его главную тему: вторжение демонического начала в человеческую жизнь. При этом исследователь подчеркивает, что Гоголь не смешивает «комического и серьезного подхода к демоническим темам» (58; 32). Два этих стилевых решения создают границы, в которых реализована сюжетная динамика гоголевских повестей.

Существенным шагом в понимании особенностей поэтики Гоголя стало соотнесение тем и мотивов с эстетическими взглядами писателя, что дало общее представление о едином контексте творчества. Важно увидеть связь поэтики и эстетики внутри гоголевского мира 1830-х годов и проследить ее воздействие на сюжет повестей, входящих в «Вечера на хуторе близ Диканьки».

Попытка пояснить «единство формы и содержания» гоголевских текстов была предпринята Андреем Белым. Свою задачу он формулирует следующим образом: «.показать, что единство формы и содержания произведений Гоголя не в стилевых приемах, использующих тенденцию, не в механическом чертеже утилитарно продуманных форм из рассудочно выверенного содержания; нам хотелось бы показать формосодержателъный процесс в печатях его: и на форме, и на содержании» (22; 51).

Основное теоретическое обоснование предопределяет «язык описания» гоголевского сюжета: «Особенность сюжета Гоголя: он не вмещается в пределах, обычно отмежеванных ему; он развивается «вне себя»; он скуп, прост, примитивен в фабуле; ибо дочерчен и выглублен в деталях изобразительности, в ее красках, в ее композиции, в слоговых ходах, в ритме.» (22; 55).