Подлинный литературный дебют - цикл повестей «Вечера на хуторе близ Диканьки» - состоялся в период общей увлеченности идеей национальной самобытности, что повлекло за собой обращение как к русской, так и к малороссийской истории и культуре. «Особый интерес, - писал В. Гиппиус, - вызывала Украина - своя и не своя, соседняя, родственная и все же легко представляемая в свете полуреальной романтики, как «славянская Авзония»» (58; 26) (стр. 4 )

На противоположность карнавального начала в западной традиции и в культурной сфере восточного христианства обращает внимание : «В западной культуре мир карнавального веселья мог успешно навязывать свою внутреннюю позицию культуре в целом, допускаясь в определенные календарные сроки как вид обязательного социального поведения, смеховой катарсис серьезного средневекового мира. В православной культуре средневековой Восточной Европы происходило противоположное: официальная оценка карнавала как бесовского действа проникала в его внутреннюю самооценку. <.> Таким образом, то, что участники карнавала реализуют узаконенное поведение, не отменяет того, что само это поведение остается греховным. Вывороченный наизнанку мир масок и ряженых смешон и ужасен одновременно» (138; 131-132). Это замечание существенно поясняет суть авторской оценки изображаемого мира в повестях Гоголя. Формы игры, театральности, перемены облика воспринимаются писателем как изнанка существования.

видит своеобразие гоголевского комизма в том, что «он неотделим от ужаса, он связан с миром дьявольской мороки» (138; 132). По мнению исследователя, этим можно объяснить стремление Гоголя «преодолеть комизм, театральность» (138; 133). Смех, который вызвал у писателя ужас, тот пытался «снять» «серьезной культурой утопии и проповеди» (138; 133). Уже «Вечера на хуторе близ Диканьки» показывают эту особенность гоголевской поэтики, которая не позволяет ставить знак равенства между миром героев и миром автора. Гоголь, по замечанию , проникал «в глубинные пласты архаического сознания народа», благодаря чему его произведения «могут служить основой для реконструкции мифологических верований славян.» (138; 132). Аспект, обозначенный исследователем, дает выход к представлению об иерархии гоголевского текста.

Несколько особняком в ряду гоголеведческих работ стоит исследование «Формирование и трансформация смысла в ранних текстах Гоголя («Вечера на хуторе близ Диканьки»), дающее пример структурно-семиотического анализа повестей цикла. исходит из представления о «Вечерах.» как романтическом тексте, структурным ядром которого является соотношение эмпирического и трансцендентного, находящихся в силу «нерефлексивного характера любого познаваемого предмета» в отношениях «зеркального соответствия друг с другом» (195; 586).

Транспонируя категории мифопоэтики в романтическую систему и, по сути, описывая феномен мифологического мышления как романтического, формулирует инвариантный/основной принцип текстопостроения «Вечеров.»: «И «свой», и «чужой» миры показаны в качестве внутренне противоречивых <.> Однако в каждом отдельном случае комбинирование «своего» и «чужого» и «чужого» со «своим» и приведение той и другой комбинации в зеркальное соответствие совершается по-особому, поскольку противочлены фундаментальной оппозиции, на которой покоится вся художественная система, могут <.> наделяться неодинаковыми ценностными знаками» (195; 587).

Основу сюжетной динамики - в системе размышлений исследователя - составляет «движение от данного к искомому <. .> благодаря контрадикторной замене собственных (связанных) признаков, которые придаются двум противопоставленным мирам, и контрарной замене несобственных (свободных) признаков этих миров» (195; 588). Комбинация структурных компонентов текста репрезентирует общий механизм смыслопорождения и направлена на «уничтожение нерефлексивности - передаче несобственного признака одного мира другому, и наоборот. В результате они становятся уже не зеркально симметричными, а взаимоподобными». Смирновым принцип текстопостроения отвечает задачам синхронного анализа, например, при рассмотрении гоголевского сюжета с точки зрения мифопоэтических структур. Но при включении того или иного текста в иную культурную парадигму (прежде всего христианскую) представление о его имманентной организации будет меняться. Сюжеты, создаваемые в христианском смысловом поле, в этом случае нарушают стабильное соотношение противоположных семиотических сфер.

Гоголеведческие работы 1980 - 1990-х годов значительно интереснее, основательнее и обширнее, чем это было раньше, представляют контексты и морфологию гоголевского сюжета, причем в том или ином исследовании на первый план выдвигаются очень разные принципы и доминанты, касается это и самого понимания сюжетосложения.

В последние годы возобладало представление о многослойности гоголевского текста, совмещении в нем различных культурных традиций. Например, анализирует как «фольклорные истоки поэтики», так и «пастырское слово» Гоголя (196; 54). Рассматривая «Мертвые души», она подчеркивает, что «из глубины текста раздается голос проповедника, обличающего греховность происходящего», и обращает внимание на то, что «вместе с изображением негативных явлений жизни в ней неизменно возникает мотив язычества» (196; 58-59).

Проблеме соотношения языческого и христианского начал в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» посвящена глава в монографии «Гоголь и декабристы» (7). Исследователь отмечает, что «уяснение соотношения языческих и христианских мотивов в ранних гоголевских повестях - принципиально важно: оно позволяет понять и эволюцию, и цельность писательского мироощущения» (7; 66). подчеркивает, что как в отдельных повестях, так и в цикле в целом «воссоздан не столько конкретный исторический момент утверждения нового миросозерцания <.> сколько уловленное писателем сущностное противостояние двух исторически различных типов сознания (7; 66). Однако, помимо указания на это противостояние, важно уяснить смысловое наполнение категорий. Так, языческое понимается автором монографии как динамическое равновесие природного и человеческого начал («внутри себя человек не знает разлада между физической и духовной своей природой» (7; 67)), которое проецируется на образный строй цикла. Нарушение же равновесия, «безудержность природности», чревато «утратой человеческого начала» (7; 75), разрушением цельности (Вакула - Петр Безродный).

Специфику языческого мироощущения, многосторонне отразившегося в повестях цикла, исследователь видит в следующем: «Языческое сознание не испытало потребности обновления, не нуждалось в нем, поскольку природному человеку доступное ему обновление (тоже природное) или, во всяком случае, возможность обновления, была дана изначально» (7; 75). Следуя логике автора монографии, можно заключить, что сложение событий в текстах «Вечеров.» практически исключает обращение к архетипическим моделям, уходящим своими корнями в миф и ритуал - прежде всего это посвятительные обряды, трансформированные в сюжетное, эпическое повествование.

Не совсем проясненной остается и специфика авторского взгляда в цикле, который расценивается как критический и по отношению к языческой системе этических представлений, и по отношению к христианской: «Противопоставляя христианство язычеству (а, может быть, точнее, соотнося их), Гоголь и этому новому учению, открывшему возможности нравственного суда, готов предъявить свои претензии художника» (7; 83)). В силу этого нейтрализуется драматизм противостояния противоположных духовных традиций. Вместе с тем сама постановка проблемы противостояния двух исторически различных типов сознания в «Вечерах.», очень точно отражающая особенности художественной телеологии цикла, представляется принципиально важной и продуктивной.

В соответствии с этим особенно важно выявить языческую и христианскую символику и модели текста, которые сигнально выражают внутренний конфликт и динамическую стратегию сюжета. Кроме того, нельзя не учитывать и специфику как мифопоэтического начала, так и христианской системы ценностей, что позволяет осмыслить сюжетный уровень. Это, например, демонстрирует , отмечающий, что «эстетический сюжет» «Миргорода» - «мифопоэтическая модель деградирующего (апостасирующего) в своем развитии мира» (86; 80). Однако, по его мнению, она усложнена «православным подтекстом русской литературы», а следовательно, деградация обусловлена «последовательным отступлением (апостасией) от евангельского завета любви к ближнему» (86; 81).

Принципы изучения литературного произведения как сложно организованной системы заставляют по-новому подойти к циклам писателя. , отталкиваясь от идеи «единства» «Миргорода», считает, что необходимо помнить о трех моментах: о наличии четырех повестей «в их взаимной связи», выделении автором «двух частей цикла» и о «заданной последовательности повестей» (86; 171). Еще более существенно обнаружить сквозные смысловые линии, а также общие сюжетные основания, что и определяет идейно-художественную целостность произведений, входящих в цикл. На этом базируется внутренняя согласованность всех повестей, составляющих «Вечера на хуторе близ Диканьки».

Пожалуй, именно в 1990-е годы значительно выросло внимание к христианскому контексту гоголевского творчества. Выпуск «Духовной прозы» писателя, подготовленный и , а также их исследования - наиболее показательные явления такого масштаба. предлагает рассматривать ранние произведения Гоголя с учетом «последующего духовного и творческого развития» писа; 1011). Это способствует пониманию одной из главных тем «Вечеров на хуторе близ Диканьки» - о вмешательстве в судьбу героев нечистой силы - в рамках позднейших представлений Гоголя об «обстоянии бесовском» (44; 13), что приводит к воссозданию образа автора как строгого духовного человека - почти подвижника. Однако такое объяснение творческой задачи Гоголя отчасти смягчает характер внутреннего драматизма, явленный и в сюжете его ранних повестей, и в личной духовной истории, отмеченной кризисом перехода и переоценкой собственного мировоззрения.

Если начало 1990-х годов было отмечено вниманием к христианскому контексту наследия Гоголя, то в конце десятилетия возрастает интерес к мифопоэтической стороне его художественной системы. Об этом свидетельствует, например, ряд монографий, вышедших в 1999 - 2000 гг.: «Мотивы художественной прозы Гоголя» (СПб., 1999), «Народные исторические предания в творчестве » (Екатеринбург; Стерлитамак, 1999), «Морфология земли и власти» (М., 2000).

В монографии предметом анализа становится система мотивов, «генетически связанных с мифологической и фольклорной архаикой», придающих гоголевским произведениям «структурно-смысловое единство» (123; 4). Одновременно исследователь исходит из представления о полемическом отношении» Гоголя к архетипической традиции, которое «стимулируется в его творчестве не просто особенностями комического зрения, но установкой на травестирование и пародирование традиционных сюжетно-повествовательных схем» (123; 5). В качестве доминантных выделяет следующие мотивы: заколдованного места; чудесного рождения; окраины; города; испытания; сновидения; воскресения и т. д. Отмечая их значимость для всего творчества писателя, автор монографии сосредотачивает внимание преимущественно на повестях петербургского цикла, в которых обозначившиеся уже в «Вечерах.» семантические компоненты получают дальнейшее развитие.