Астраханский регион как модель мультикультурного общества (стр. 10 )

Перекочевка совершалась довольно медленно, но не представляла ничего необычного, и у монголо-калмыцких историков сохранились лишь краткие заметки, что свидетельствует об обыденности данного события. Вряд ли перекочевка была выдающимся событием, на которое стоило бы обратить внимание. Эти историки замечают, что хан Хо-урлюк откочевал к северу, «к народам чуждого происхождения, которых и завоевал»[192].

Занимая обширные кочевья, калмыки сталкивались с проживающими там народами. Столкнулись они и с окраинным населением России. Но вопреки версии, что калмыки спасались от преследования и искали у русских защиту, факты свидетельствуют об обратном: калмыки вступили в русские пределы отнюдь не угнетенными и бегством ни от кого не спасались. Напротив, они были убеждены в своей силе и готовы постоять за свою независимость. Это подтверждает случай в 1623 году с воеводой Тобольска, когда последний, желая привлечь на свою сторону калмыков в верховьях Тобола, послал в их улусы боярского сына для переговоров. Калмыки восстали и едва не перебили все посольство. Боярский сын остался жив только благодаря заступничеству одного из калмыцких тайш[193].

Продвигаясь вперед, калмыки сначала высылали «разведчиков» для осмотра земель и ознакомления с их населением. Интересен их отзыв о русском населении по берегам Волги, который был дан разведчиками Хо-урлюка: «Там живет народ, у которого скот составляют свиньи, который строит свои дома из земли, у которого женщины ходят без штанов, который не утомляется от продолжительной езды и не стыдится, когда говорит ложь. Не стыдится он говорить ложь оттого, что имеет синие глаза; а не утомляется от езды, потому что ездит на телегах»[194]. Таковы были первые наблюдения, а само исследование Южного Поволжья продолжалось 12 лет.

За это время их Главный юрт находился за Уралом, и только изредка калмыки предпринимали разбойничьи движения к Поволжью. В одно из таких движений сам Хо-урлюк напал на Астрахань, но был убит под ее стенами. После его смерти в 1646 году некоторые из мелких калмыцких князьков, опасаясь давления России, а может быть и желая поживиться кое-какими дарами, отправили свои посольства к астраханским воеводам, прося у них протекции России. Действительный верховный правитель калмыков Шукур-дайчин в то время пребывал в Тибете и не знал, что творится за его спиной. Но русские чиновники не потрудились проверить, с кем они заключают союз и кому обещают «милостивое призрение»[195]. Дайчин же, вернувшись их Тибета, первым делом напал на русские земли. Грабежи были так сильны, что, несмотря на союз, русские выслали против него большое войско. Только тогда Шукур-дайчин направил послов в Москву, результатом чего была первая шертная запись, взятая с калмыков, где они клялись, что будут верными подданными русского царя Алексея Михайловича[196].

Однако отношения с местной русской администрацией с самого начала установились довольно сложные. Не ладили калмыки и с местным татарским населением, стремясь изгнать тех с обжитых мест. Татары были вынуждены покинуть многие места своих прежних поселений и расположиться поближе к русским гарнизонам. Но у последних обычно недоставало сил для того, чтобы защитить самих себя, поэтому татарам часто приходилось договариваться с калмыцкими князьями самостоятельно. Таким же образом поступали и казаки. Что касается поволжских русских поселений, то их положение вообще было незавидным, поскольку в отличие от татар и казаков они не имели собственных военных подразделений на случай внезапного набега калмыков. Надеяться же на столичных воевод особенно не приходилось.

Калмыцкие вожди не отличались особым постоянством и не слишком ценили свои обещания и договоры с русским начальством. Призывая калмыков к тому или иному делу, русские всегда надеялись на их помощь, но убеждались в том, что калмыки, явившись по призыву, никогда не имели в виду пользу для русских. От Царицына до Астрахани не было проезда от калмыков даже многочисленным торговым компаниям, отправлявшимся водным путем.

Однако и представители русских властей не проявляли ни надежности, ни последовательности в своих действиях. Общая установка русского правительства по отношению к кочевникам, как было указано выше, – поощрение их оседания на землю. В «Наказе астраханским воеводам» прямо говорилось: «несмотря на недоверие, внушаемое благоразумной осторожностью, оказывать инородцам неизменную ласку и привет, честь и бережение; избегать всего, что могло бы их ожесточить. Привязывать к себе обещаниями и раздачей жалования, кому следует, чтобы служили Великому государю без всякой хитрости»[197]. , понимая сложность обстановки, неоднократно указывал «не понуждать новых подданных к крещению»[198], хотя тем, кто принимал православное крещение, оказывались значительные пожалования.

Астраханским воеводам запрещено было принимать беглых от калмыков иноземцев (индийцев, арапов, туркменов и пр.) даже если бы они пожелали принять крещение для того, чтобы не учинять ссоры. Но выходцев от калмыков из христиан (грузинцев, волохов, сербов, мутьян и пр.) не выдавать обратно калмыкам «несмотря ни на какую докуку»[199] со стороны калмыков.

Самый хитрый, расчетливый, умный хан Аюка распространил свою власть на все калмыцкие рода и постоянно возбуждал меж ними конфликты. При его правлении калмыки и подвластные им татары нападали на русские поселения, грабили, брали в плен и разоряли учуги. Слава Аюки распространилась очень далеко, уже в конце ХVII века Далай-лама прислал ему ханский титул и печать. Петр I полагал, что дерзость калмыков обусловливается не общими чертами их характера, а тем случайным обстоятельством, что калмыки в данный момент имели у себя храброго, но хитрого вождя в лице Аюки.

Будучи в Астрахани, царь лично посетил Аюку и взял с него новую шертную запись о послушании, дав поручение охранять русские границы[200]. На некоторое время калмыки оставили в покое русские владения, но Аюка перенес военные действия за Урал и воевал сначала с киргиз-кайсаками, потом покорил туркменов, живших на Мангышлаке по берегам Каспийского моря, воевал с дагестанцами, кумыками, кабардинцами и кубанцами. Причем о своих действиях хан и не собирался ставить русских в известность, хотя обязан был это сделать по договору.

Сам же Аюка поставил условие, что если калмыки захотят воевать с бухарцами, каракалпаками или хасаками, русские будут обязаны дать ему пушки и выдать нужное количество пороха и свинца. Кроме того, без согласия хана русские не должны крестить перебежавших к ним калмыков. Поселение для окрещенных калмыков, основанное русскими в 1701 году, Аюка приказал разрушить, а окрещенных калмыков вернуть в улусы.

Калмыки не чувствовали свою связь с Россией, напротив, в 1714 году китайским послам Аюка говорил: «Хотя я и живу вдали от вашего государства, но вы видите по моим шапкам и платью, что я почти ничем не разнюсь от вас. Примените же нас к русским и смотрите, как велика разница между нами и ими и по платью, и по шапкам, и по языку, и по всему образу жизни»[201]. Именно образ жизни и язык был исходным камнем преткновения между русскими и калмыками. Последние всегда готовы были променять русских на любого кочевника: вероломство и грабежи со стороны кочевых соседей не только не раздражали калмыков, но и порождали между ними еще большую связь.

Переписка Аюки с астраханскими воеводами велась в стиле приказов, и каждая бумага носила имя «указа». Так продолжалось до вступления на должность астраханского губернатора , который впервые вернул Аюке его «указ» и пресек старую повелительную форму.

После смерти Аюки начались распри за престол. Ранее, будучи в калмыцких степях, царь Петр сам назначил будущего хана, но это послужило источником новых осложнений в отношениях с Россией, готовилось восстание. Волынский лично должен был выехать в степь к калмыцким князьям и пойти на разного рода уступки, чтобы добиться, пусть и неполного, но все же исполнения предначертаний Петра. В 1724 году с калмыков была взята новая шертная запись, которая признается первой присягой, данной калмыками России, так как она была написана на калмыцком языке и совершена по всем правилам калмыцких и буддийских постановлений о клятвенных обещаниях.

Русскому правительству постоянно приходилось вмешиваться в конфликты калмыцких князей и мирить их. Не раз калмыки поднимали мятежи и покушались на жизнь астраханских губернаторов. Исследуя причины постоянных волнений в Калмыцкой Орде, русское правительство считало исходной причиной этого ханскую власть, а значит, чтобы уничтожить волнения, необходимо было изменить образ правления у калмыков.

Все дела ведались ханом и ханским зарго[202] из 8-ми членов, назначаемых ханом. Предложено было изменить состав зарго, назвав его народным. В него должны были входить зайсанги всех улусов, а их утверждение – народный выбор и согласие русского правительства. Мнение хана перестало быть решающим, он не мог отклонять постановления зарго и решать их по-своему. Если голоса зарго делились поровну, то решающим оказывалось мнение русского правительства.

Все это время калмыки не теряли своей связи с Джунгарией, закрепляя брачными союзами союз политический. В Тибет направлялись щедрые пожертвования, а через посланцев привозились оттуда предметы религиозного культа, книги, лекарства и пр. Ждали калмыки «избавления от холопства России»[203] со стороны Китая, который действительно был не прочь взять под свою опеку Джунгарию и перевести калмыков с Волги на их старые кочевья. В 1771 году часть калмыков (по некоторым источникам до 800 тыс. человек[204]), подстрекаемых ханской властью, перешли в пределы Китая. У тех калмыков, которые остались на берегу Волги, ханская власть была окончательно уничтожена, а в Астрахани была устроена калмыцкая канцелярия и экспедиция калмыцких дел при губернаторе. В самих степях управление вверялось родовым начальникам калмыков.

Слухи о невзгодах, которые потерпело большинство из бежавших сородичей, заставили оставшихся дорожить своим положением. Численность их сильно уменьшилась и не превышала 5000 кибиток. Опасаясь вторичного побега, русское правительство определило им для кочевья места на правом, нагорном берегу Волги, и только в случае крайней необходимости дозволяло местному астраханскому начальству переводить их на луговую сторону, но не иначе, как разделяя народ на две половины так, чтобы одна часть переходила на луговую сторону, а другая оставалась на нагорной.

Русским правительством были учреждены особые должности дворян в пограничных городах и при нойонах для разбора жалоб и наблюдения за действиями самих нойонов.

Калмыки астраханской губернии были разделены на 7 улусов[205]. Земля для кочевий выделялась на правах общего пользования. Калмыки освобождались от рекрутской повинности и сбора на земские повинности. В пользу государства они платили подать с каждой кибитки, а также по 57 копеек с каждой кибитки в пользу родового зайсанга. Основными повинностями у калмыков были:

·  поставка подвод и кибиток во время кочевки для помещения улусных управлений, казачьих команд, школ;

·  доставка топлива для домов, занимаемых улусным управлением и чиновниками;

·  назначение конных рассыльных и разъездных для сохранения в степи порядка.

Указом Екатерины II от 1771 года было навсегда уничтожено звание калмыцкого хана. Каждый калмыцкий владелец был поставлен в совершенную независимость от другого. На долю владельца было определено хозяйственное управление улусом и разбор частных дел. Судебная же власть сосредоточивалась в зарго, но все решения контролировались русскими властями. В 1786 году Астраханский губернатор счел возможным вообще закрыть зарго, а дела о калмыках передать в уездные суды по принадлежности улусов. Правда, при вступлении на престол императора Павла Чучэю Тундутову вновь было пожаловано достоинство наместника калмыцкого ханства, возвращено зарго, а калмыки отданы в полное подчинение своим родовым правителям. Тундутов даже учредил в честь императора Павла хурул и обязался поддерживать его до конца своей жизни. На содержание этого монастыря он отчислил часть своих родовых калмыков и обратил их в крепостных этого хурула.

Кочевки калмыков были разбросаны на огромном пространстве и постоянно изменялись, поэтому наблюдался интересный феномен – невозможность единения и изоляции богатого сословия. Его единили с чернью и совместные праздники, и семейные события, торжества и церемонии. Такому сближению помогали и взаимные браки сословий, за исключением участия в этом гелюнгов. Чаще зайсанги женились на простых калмычках, но своих дочерей в среду простонародья не отдавали.

Различия во многом сглаживала степная обстановка. Одинаковая степень развития, однородность обстановки, тождественность занятий сближали в повседневной жизни господ с их рабами. Сближение происходило и благодаря зарождению сильного и независимого класса калмыцкой имущественной аристократии. Экономическое богатство стало силой, перед которой исчезали преимущества по рождению.

К середине ХVIII века была принята мера по изоляции крещеных калмыков от их сородичей. Крепость, построенная для крещеных калмыков на реке Волге, в урочище Кунья Воложка, была наименована Ставрополем. В 1744 году Оренбургским губернатором были предложены правила для управления Ставропольской крепостью и поселенными в ней калмыками. Он предложил назначить калмыков для отбывания служебных обязанностей вместе с казаками на Оренбургской линии; в школе обучать калмыков только русскому языку; перевести молитвы на калмыцкий язык; учредить собственный калмыцкий суд под председательством коменданта крепости. Этими мерами было положено начало слиянию калмыков с оренбургскими казаками и формированию из них в 1756 году особого Ставропольского калмыцкого войска. Крещеные калмыки имели право по желанию переселяться в Оренбург, но таких желающих оказалось немного. Впоследствии крепость Ставрополь с образовавшимися вокруг нее поселками была переименована в уездный город, а земли, отведенные калмыкам, взяты в казенное ведомство Самарской губернии.

Мероприятия по отделению крещеных калмыков от сородичей не вызывали сочувствия среди самих калмыков. Переселяться из степи калмыки не хотели, велико было их «нежелание браться за правильное хозяйство»[206] на месте нового водворения, поэтому меры правительства по переселению проходили с большим трудом. Против переселения выступали калмыцкие ханы, нойоны и духовенство. Многие калмыки убегали обратно в степь, и астраханским губернаторам тогда вменялось в обязанность «увещевать» беглых и возвращать их обратно

Миссию увещевания выполнял и Тайный Советник , будучи астраханским губернатором. В 1742 году ему была прислана грамота на русском и калмыцком языках для возвращения крещеных калмыков в Ставрополь. В ней говорилось о том, что если калмыки придут в Астрахань, то надлежит их «ловить и содержать, покуда они не вызовут своих семейств, и потом за караулом отсылать в Ставрополь»[207]. Однако побеги не прекращались, несмотря на усилившиеся наказания.

Астраханский губернатор Бекетов ходатайствовал перед правительством о предоставлении калмыкам права жить, где пожелают, на что Екатерина II ответила, что «дозволить можно, но публиковать не должно»[208]. Но высылка калмыков в Ставрополь была приостановлена. В 1776 году были собраны все крещеные калмыки, и с них взяли подписки о том, кто и где желает жить и приписаться (в цеховые, казаки или в услужение). Впредь со всех крещеных калмыков отбирали такие подписки.

Хозяйственная жизнь калмыков. Основным богатством у калмыков был скот. Основное занятие – скотоводство. Тот, у кого погибло стадо, превращался в «байгуша», то есть «убогого». Эти «убогие» снискивали себе пропитание, нанимаясь с дозволения владельца на работы, главным образом, в рыболовные ватаги по р. Волге. Середину между «байгушами» и скотоводами занимали калмыки «сидячие», скотоводство которых было так невелико, что они не нуждались в больших перекочевках и потому «отставали» в кочевых путях. Пропитание «байгушей» и предоставление им, а равно и «сидячим» калмыкам, средств и возможности снова войти в состав родов – все это составляло одну из характерных общественных повинностей родовых союзов.

Калмыцкое хозяйство вели исключительно женщины, мужчины находились в степи со скотом. Степное хозяйство калмыков в смысле содержания и размножения стад велось крайне рутинно, без всяких улучшений. Единственную заботу всегда составляла охрана стад от расхищения; по этому вопросу у калмыков было выработано множество правовых норм. Для удостоверения принадлежности скота известному хозяину употреблялись особые знаки – тамги. Это не спасало калмыков ни от единичных случаев воровства, ни от «отгона» целых табунов организованными шайками хищников. Торговля всегда ограничивалась одним лишь сбытом скота заезжим купцам; никогда не бывало примера, чтобы кто-либо из калмыков занимался, как купец, постоянной торговлей. Для торговли в кочевья калмыков приезжали «коробейники» из русских, армян и хивинцев. Ближайшее знакомство с бытом калмыков открыло российскому правительству, что неограниченный произвол владетельных классов был основною причиною всех смут, нестроений и бедствий калмыцкой жизни. Для водворения порядка и спокойствия среди калмыков в 1827 году был откомандирован в Астрахань сенатор Энгель. Результатом его ревизии явилось Положение об управлении калмыцким народом. Этим положением было признано старое деление калмыков на улусы, но для каждого из них были установлены территориальные границы, а для общего пользования была оставлена только одна небольшая полоса на юге степи, известная под именем «черновой земли». Для управления улусами были оставлены их родовые правители – нойоны; но те улусы, в которых нойонский род прекратился, переходили в казну и заведовались особыми правителями, назначаемыми на срок по воле русского начальства. Власть нойонов была сильно ограничена: им воспрещалось дробить улусы между своими сыновьями, они лишались прежнего владения калмыков на основаниях крепостного права и не могли ни продавать, ни закладывать, ни дарить своих податных людей; прежде неограниченные, их поборы были исчислены теперь в 7 рублей 14 копеек с каждой кибитки. Звание зайсангов как аймачных правителей положением 1834 года было признано также наследственным и должно было переходить к старшему в роду; остальные родовичи, хотя и носили звание зайсангов, но не имели никакого отношения к делу управления. Таким образом возник новый класс людей – «безаймачных» зайсангов, которым присвоялись права личных почетных граждан империи.

Сборы с народа в пользу аймачных зайсангов были ограничены: 57 копеек с каждой податной кибитки как в казенных, так и во владельческих улусах. Нойонам и зайсангам предоставлялось исключительно заботиться о хозяйственном состоянии улусов, судебная же часть всецело переходила в суд «зарго». Особенность этого суда, по положению 1834 года, состояла в том, что здесь, помимо депутатов от народа, заседали русские чиновники; проступки калмыков повелевалось судить на основании их древних законоположений, в случае же недостатка и неполноты их рекомендовалось применять к делу законы империи. Управление вверялось в каждом улусе особым чиновникам – улусным попечителям с одним или несколькими помощниками. Калмыки, кочующие в приморье, составили особое, так называемое мочажное, ведомство. Торгующие под Астраханью скотом были поставлены под надзор смотрителя Калмыцкого базара. В 1838 году управление калмыками перешло в ведение министерства государственного имущества, было выработано новое положение об управлении калмыцким народом, утвержденное в 1847 году. Главной задачей становится сближение калмыков с общегосударственным населением империи, а для этого прежде всего необходимо было приучить калмыков к оседлости. С этою целью в министерстве с первого же года начата была разработка вопроса о заселении дорог, пролегающих через Калмыцкую степь, чтобы показать калмыкам живой пример оседлой жизни. Высочайшим повелением 1846 года в кочевьях калмыков определено было основать 44 станицы, каждую в 50 дворов русских крестьян и в 50 дворов калмыков, с отводом поселенцам земли по 30 десятин на душу; за поселенцами-калмыками, кроме того, сохранялось право на участие в пастьбе скота на общих землях; наконец, каждому калмыку выдавалось еще при поселении по 15 рублей. Несмотря на такие льготы, калмыки ни на одном из отведенных им участков не поселились, и выстроенные для них дома остались не занятыми: только русские крестьяне быстро заняли лучшие из отведенных мест, и таким образом среди калмыков появилось значительное число русских поселений.

В 1862 году предположено было основание новых небольших калмыцких поселков, тянущихся через всю степь с востока на запад по линии Крымского тракта. Колонизация эта была опять неудачна; калмыки не селились вовсе, а крестьяне заняли лишь несколько новых пунктов, ближайших к Ергеням. Выяснив после этих опытов, что непосредственный переход от кочевого быта к оседлой жизни в деревнях чересчур труден для калмыков, решили приучать калмыков к оседлости исподволь, отводя желающим устроить степное хозяйство кочевникам участки земли в определенных размерах: нойонам – по 1500 десятин, аймачным зайсангам – по 400 десятин, безаймачным – по 200 десятин, а простолюдинам – от 20 до 60 десятин, смотря по качеству избираемой земли. Эта последняя мера опять-таки не привела к цели, ибо, получив наделы, калмыки и не думали селиться там и обосновывать на них свое степное хозяйство. Основная причина этих неудач заключается отчасти в физических условиях Калмыцкой степи, отчасти в самом степном хозяйстве. Калмыки занимались скотоводством, которое, несмотря на упадок, еще оставалось настолько значительным, что для калмыков трудна была заготовка для скота корма в достаточном количестве. Калмыки были убеждены, что успехи их скотоводства возможны лишь при обширности и разнообразии кочевых урочищ, то есть при общинном пользовании всей степью, а потому всякое деление земель на участки они признавали невозможным и для них гибельным, хотя бы эти участки были не в 60, а в 600 десятин. Для успешного скотоводства нужно разнообразие пастбищ, невозможное при участковом пользовании землею: для верблюда и барана требуется солончак, лошади нужен луг, быку – степное пространство. Более благотворными для жизни калмыков оказались заботы министерства об обводнении и орошении степей, о лесоразведении в степи, об улучшении в степи медицинской части и ветеринарной помощи и, наконец, об устройстве быта калмыков.

15 мая 1892 года в степях обнародован манифест, которым калмыки объявлены свободными. Взамен повинностей на нойонов, зайсангов и на содержание калмыцкого управления каждая калмыцкая кибитка была обложена податью по 6 рублей в год. Сбор этот обращался в государственный доход, а расходы по управлению калмыками производились из государственного казначейства. Нойонам и зайсангам, ввиду того что права их на собираемые ими подати с калмыков были неоднократно подтверждаемы русским правительством, определено было выдать денежное вознаграждение в размере 5-летней сложности их доходов с народа. Местную администрацию у калмыков составляли теперь улусные попечители, которым даны были права уездных исправников; взамен же зайсангов калмыцкие родовые общины управлялись выборными из народа на правах волостных старшин.

Нужда заставила калмыков избирать определенные места для зимних стоянок и на них устраивать базы-защиты для скота от зимних вьюг и буранов. Необходимость взаимопомощи заставила калмыков селиться хотонами, то есть группами кибиток, по преимуществу в местах зимних стойбищ. Именно эти зимние стойбища-хотоны явились прообразами будущих калмыцких оседлых поселений на русский лад. Калмыки, обитавшие в Ставропольской губернии, утратили уже свое деление на улусы, значительно обрусели, жили оседло и занимались земледелием. Донские калмыки состояли в казачьем ведомстве и также попали под русское влияние, заметно утрачивая отличительные особенности своего быта. Многие из них жили совершенно по-русски, отличаясь от русских только верою.

В связи с сокращением скотоводства многим мужчинам приходилось искать заработок на стороне. На заработки калмыки уходили в основном на рыбные промыслы, где служили главной рабочей силой при неводной тяге, и на соляные озера для выломки соли. Занимались и чумачеством. Одним из сторонников приобщения калмыков к рыбному промыслу был , поскольку, по его мнению, это способствовало бы втягиванию калмыков в хозяйственные отношения, характерные для русского населения. Поэтому он поддерживал идею выделения для калмыков специальных мест для рыбного промысла. Русские же власти первоначально относились к переводу калмыков на рыбные промыслы настороженно, поскольку постоянно происходили столкновения русских ватаг с калмыцкими, а также потому, что ознакомление последних с судоходством вело к росту калмыцких разбоев по волжскому побережью.

Несмотря на чаяния русских губернаторов и духовенства, крещеные калмыки поддерживали отношения с соплеменниками и соблюдали прежние привычки и обычаи. Они по-прежнему занимались скотоводством, а о хлебопашестве и не думали, отдавая пожалованные им земли (30 десятин на семью), луга, леса и воды в оброк русским крестьянам ближайших селений.

Религиозные верования. Калмыки исповедуют буддизм в форме ламаизма. Направление – махаяна – желтошапошники. Три раза в месяц соблюдается пост – мацак – 8-го, 15-го и 30-го числа каждого месяца. Орудием распространения священного Слова считаются ламы. Поэтому они обладают большой властью. Тем более простой народ от участия в церемониях отстранялся достаточно долгое время, вплоть до начала ХХ века. Но православные миссионеры считали, что на территории России все калмыки – язычники, причисляя буддизм к языческой религиозной форме. Между тем, калмыцкий ламаизм очень далек от буддизма, да и от тибетского ламаизма. Особенно это проявилось после ухода части ойратов в Джунгарию. Связь с Тибетом была потеряна, книги были унесены, новые достать было невозможно. Все исследователи отмечали поголовную безграмотность духовенства. Каждый толковал Учение по-своему.

Считалось, что вести к Нирване должны только духовные лица. Даже в хурул зайти во время молитвы запрещалось. Желающие присоединиться к молению должны были ходить вокруг хурульной кибитки и произносить священные слова столько раз, на сколько хватит усердия. Для бедного люда совершенно не нужно было разбираться в религиозных тонкостях, более того, понимание учения считалось одним из грехов. Духовенство спекулировало на таком положении и закабалило простой народ в духовное рабство.

Калмыки не питали религиозного фанатизма. Поэтому православная миссия с переменным успехом проводила «мероприятия» по распространению христианской веры, как «единственной, ведущей к спасению»[209]. Распространение христианской веры началось примерно с 1670 года. В 1673 году был подписан договор, по которому русские воеводы обязывались возвращать калмыцким владельцам только тех из подвластных им калмыков, которые, уходя в русские города, оставались некрещеными. К середине ХVIII века была принята мера по изоляции крещеных калмыков от их сородичей. Несмотря на чаяния русских губернаторов и духовенства, крещеные калмыки поддерживали отношения с соплеменниками и соблюдали прежние привычки и обычаи. По сути, даже крещеные калмыки оставались такими же «язычниками», как и астраханские калмыки, только называясь православными. «Крестясь, они весьма скоро опять обращались снова в язычество»[210]. За редким исключением, большинство крещеных калмыков не только не знало христианских молитв, но едва помнило данные им при крещении имена.

Калмыки чаще принимали крещение не по убеждению, но во избежание наказаний за совершенные ими в степи проступки или чтобы получить пособие и поддержку со стороны правительства. Например, в 1851 году Николай I повелел предоставить 20-ти летнюю льготу от податей и всяких казенных повинностей тем крещеным калмыкам, которые приобретут навыки к земледельческим занятиям.

Много было случаев принятия калмыками магометанства и других религий, например, католичества. Калмыков-магометан правительство велело поселить в Ставрополе между крещеными, которые должны были склонить прибывших к православию. Лицам же, которые обратили калмыков в магометанство объявить, что по Уложению 22 п.24 «обасурманившие и обрезавшие русских подданных подлежат казни, именно сожжению без всякого милосердия»[211].

За принятие христианской веры давались всяческие льготы, вплоть до отпуска из-под караула по маловажным делам. Хотя тем же правительством официально предписывалось при обращении иноверцев, которые не желают принимать крещение, «отнюдь не принуждать и ничем иным за это не угрожать, а поступать с ними по образу апостольской проповеди со всяким смирением, без угрозы и страха»[212]. Однако все действия правительства, особенно миссионерских обществ, вели именно к навязыванию крещения. К крещению инородцы привлекались буквально всеми способами: и экономическими, и политическими, и культурными. Помимо всяческих льгот по проживанию крещеным выдавали одежду, обувь, крест, икону Спасителя и Божьей Матери, отсрочку от правительственных выплат и так далее.

И все-таки случаев обращения среди калмыков было немного.

Быт и традиции калмыков. Взаимоотношения с другими народами Астраханского края. Астраханские калмыки круглый год проживали в кибитках. Летом бока кибитки обшивались внутри кругом сплошной занавеской для красоты. Земля в богатых кибитках устилалась белыми кошмами или покупными коврами; у бедных на земле не было ничего. В местах, где сидят люди, обыкновенно клали зимой сайгачьи, бараньи и козьи шкуры.