Philosophical and methodological foundations of critical discussion in science (стр. 11 )

В изложении Диогена Лаэртского скептические тропы названы «неразрешимыми трудностями согласования видимого и мыслимого», «способами, которыми изменяется видимость предмета» и формулируются следующим образом:

«Первый исходит из того, что у различных существ различны наслаждение и боль, различны польза и вред от разных вещей. Это заставляет думать, что и представления у них не одни и те же от одних и тех же вещей и что поэтому при таком противоборстве лучше воздерживаться от суждений. Так, среди животных некоторые размножаются без спаривания, например огненножители [мифические существа – саламандры позднейшей демонологии], арабский феникс или черви, иные же – совокупляясь, как человек и остальные; и при сравнении у одних из них особенности одни, у других – иные; поэтому и чувства у них различны: ястребы всех зорче, собаки всех чутче, а стало быть, можно думать, что раз глаза у разных животных разные, то и представления – соответственные им. Точно так же и виноградная лоза для козла съедобна, а для человека горька, или цикута для перепёлки питательна, а для человека смертельна, или отбросы годятся в пищу для свиньи и не годятся для лошади [117. C. 357].

[«Наука представляет собой, по сути, анархистское предприятие: теоретический анархизм более гуманен и прогрессивен, чем его альтернативы, опирающиеся на закон и порядок. (1) Это доказывается и анализом конкретных исторических событий, и абстрактным анализом отношения между идеей и действием. Единственным принципом, не препятствующим прогрессу, является принцип «всё дозволено», «допустимо всё» (anything goes, "всё сгодится", "всё сойдёт"). (2) Например, мы можем использовать гипотезы, противоречащие хорошо подтверждённым теориям или обоснованным экспериментальным результатам. Можно развивать науку, действуя контриндуктивно» [271].]

«Второй исходит из человеческой природы и личных особенностей. Так, Демофонт, повар Александра, грелся в тени и мёрз на солнце; а аргивянин Андрон, по словам Аристотеля, перешёл через Ливийскую пустыню, не пивши. Точно так же один чувствует влечение к врачеванию, другой – к земледелию, третий – к торговле, и то же самое занятие одним идёт во вред, другим на пользу. Поэтому следует воздержаться от суждений» [117. C. 358].

[«(3) Условие совместимости, согласно которому новые гипотезы логически должны быть согласованы с ранее признанными теориями, неразумно, поскольку оно сохраняет более старую, а не лучшую теорию. Гипотезы, противоречащие подтверждённым теориям, доставляют нам свидетельства, которые не могут быть получены никаким другим способом. Пролиферация теорий благотворна для науки, в то время как их единообразие ослабляет её критическую силу. Кроме того, единообразие подвергает опасности свободное развитие индивида. (4) Не существует идеи, сколь бы устаревшей и абсурдной она ни была, которая не способна улучшить наше познание. Вся история мышления конденсируется в науке и используется для улучшения каждой отдельной теории. Нельзя отвергать даже политического влияния, ибо оно может быть использовано для того, чтобы преодолеть шовинизм науки, стремящейся сохранить status quo» [271. C. 51. С. 64].]

«Третий исходит из различий в наших чувствующих отверстиях. Так, яблоко зрению нашему представляется жёлтым, вкусу – сладким, обонянию – душистым; и даже одна и та же форма видится по-иному, отражаясь в разных зеркалах. Из этого следует, что всякая видимость есть не в большей степени одно, чем другое» [117. C. 358].

[«(5) Ни одна теория никогда не согласуется со всеми известными в своей области фактами, однако не всегда следует порицать её за это. Факты формируются прежней идеологией, и столкновение теории с фактами может быть показателем прогресса и первой попыткой обнаружить принципы, неявно содержащиеся в привычных понятиях наблюдения. (6) В качестве примера такой попытки я рассматриваю аргумент башни, использованный аристотеликами для опровержения движения Земли. Этот аргумент включает в себя естественные интерпретации – идеи, настолько тесно связанные с наблюдениями, что требуется специальное усилие для того, чтобы осознать их существование и определить их содержание. Галилей выделяет естественные интерпретации, несовместимые с учением Коперника, и заменяет их другими интерпретациями. (7) Новые естественные интерпретации образуют новый и высокоабстрактный язык наблюдения. Они вводятся и маскируются таким образом, что заметить данное изменение весьма трудно (метод анамнесиса*). Эти интерпретации включают в себя идею относительности всякого движения и закон круговой инерции» [271. C. 69. С. 81. С. 94].]

«Четвёртый исходит из предрасположений и общих перемен, каковы здоровье, болезнь, сон, бодрствование, радость, печали, молодость, старость, отвага, страх, недостаток, избыток, вражда, любовь, жар, озноб, не говоря уже о лёгком дыхании и трудном дыхании. От того, каковы предрасположения, зависит и различие видимостей. Ведь даже то, что видится сумасшедшим, не противоречит природе – чем они противоестественней, чем мы? Ведь и мы, глядя на солнце, видим, будто оно не движется; а стоик Феон Тифорейский бродил во сне, а один раб Перикла подымался во сне даже на верхушку крыши» [117. C. 358].**

[«(8) Первоначальные трудности, вызванные этим изменением, разрешаются посредством гипотез ad hoc, которые одновременно выполняют и некоторую позитивную функцию: дают новым теориям необходимую передышку и указывают направление дальнейших исследований. (9) Наряду с естественными интерпретациями Галилей заменяет также восприятия, которые, по-видимому, угрожали учению Коперника. Он согласен, что такие восприятия существуют, хвалит Коперника за пренебрежение ими и стремится устранить их, прибегая к помощи телескопа. Однако он не даёт теоретического обоснования своей уверенности в том, что именно телескоп даёт истинную картину неба. (10) Первоначальные опыты с телескопом также не давали такого обоснования: наблюдения неба с помощью телескопа были смутными, неопределёнными и противоречили тому, что каждый мог видеть собственными глазами. А единственная теория, которая могла помочь отделить телескопические иллюзии от подлинных явлений, была опровергнута простой проверкой [271. C. 104. С. 110. С. 131].]

«Пятый исходит из воспитания, законов, веры в предания, народных обычаев и учёных предубеждений. Сюда относятся сомнения о прекрасном и безобразном, об истинном и ложном, добром и злом, о богах, о становлении и гибели всех видимостей. В самом деле, одно и то для одних справедливо, для других несправедливо, для одних добро, для других зло. Персы не считают невозможным жениться на собственной дочери, а у эллинов это противозаконно. У массагетов жёны общие, у эллинов – нет. Разные народы верят в разных богов; иные признают предведение, иные – нет. Египтяне покойников бальзамируют, римляне сжигают, пеонийцы бросают в озёра. Поэтому от суждения, что истинно, а что нет, следует воздержаться» [117. C. 358]*.

[«(11) В то же время существовали некоторые телескопические явления, которые были явно коперниканскими и которые Галилей ввёл в качестве независимого свидетельства в пользу учения Коперника. Однако ситуация была скорее такова, что одна опровергнутая концепция – коперниканство – использовала явления, порождаемые другой опровергнутой концепцией – идеей о том, что телескопические явления дают истинное изображение неба. Галилей победил благодаря своему стилю и блестящей технике убеждения, благодаря тому, что писал на итальянском, а не на латинском языке, а также благодаря тому, что обращался к людям, пылко протестующим против старых идей и связанных с ними канонов обучения. (12) Такие "иррациональные" методы защиты необходимы вследствие "неравномерного развития" (К. Маркс, ) различных частей науки. Коперниканство и другие существенные элементы новой науки выжили только потому, что при их возникновении разум молчал» [271. C. 146].]

«Шестой исходит из соединений и взаимодействий, по причине которых ничто не является само собой в чистом виде, а только в соединении с воздухом, светом, влажностью, плотностью, теплом, холодом, движением, испарением и другими воздействиями. Так, пурпур выказывает разные оттенки при солнце, при луне и при светильнике; цвет нашего тела кажется различным в полдень и на закате; камень, который в воздухе тяжёл и для двоих, без труда перемещается в воде, то ли потому, что он тяжёл, а в воде легчает, то ли потому, что он лёгок, а в воздухе тяжелеет; а каково всё это само по себе, мы не можем выделить, как не можем выделить масло из состава умащения» [117. C. 358].

[«(14) Полученные результаты заставляют отказаться от разделения контекста открытия и контекста оправдания и устранить связанное с этим различие между терминами наблюдения и теоретическими терминами. В научной практике эти различия не играют никакой роли, а попытка закрепить их имела бы гибельные последствия. (15) И, наконец, гл. 6 – 13 показывают, что попперовский вариант миллевского плюрализма не согласуется с научной практикой и разрушает известную нам науку. Но если наука существует, разум не может быть универсальным и неразумность исключить невозможно. Эта характерная черта науки и требует анархистской эпистемологии. Осознание того, что наука не священна и что спор между наукой и мифом не принёс победы ни одной из сторон, только усиливает позиции анархизма» [271. C. 165. С. 170].]

«Седьмой исходит из расстояний, положений, мест и занимающих их предметов. В силу этого вещи, по-видимому большие, представляются малыми, четырёхугольные – круглыми, ровные – бугристыми, прямые – вогнутыми, бесцветные – цветными. Так, солнце за дальностью расстояния кажется маленьким; горы издали представляются воздушными и лёгкими, вблизи же они громоздкие; солнце на восходе – одно, а в середине неба – другое; один и тот же предмет в лесу – такой, а на открытом месте – иной; статуя меняется от того, как её поставить, а голубиная шея – от того, как она изогнётся. Стало быть, так как все эти вещи нельзя мыслить вне мест и положений, то и природа их непознаваема» [117. C. 359]*.

[«(16) Даже остроумная попытка Лакатоса построить методологию, которая а) не нападает на существующее положение вещей и всё-таки б) налагает ограничения на нашу познавательную деятельность, не ослабляет этого вывода. Философия Лакатоса представляется либеральной только потому, что является замаскированным анархизмом. А её стандарты, извлечённые из современной науки, нельзя считать нейтральными в споре между современной и аристотелевской наукой, а также мифом, магией, религией и т. п.» [271. C. 181].]

…

Девятый исходит из постоянства, необычности, редкости. Так, где землетрясения бывают часто, там люди им не удивляются; не удивляются они и солнцу, потому что видят его каждый день. Этот девятый способ у Фаворина называется восьмым, у Секста и Энесидема – десятым, десятый же способ у Секста назван восьмым, у Фаворина – девятым [117. C. 359]*.

[«(17) Кроме того, эти стандарты, включающие сравнение содержания, применимы не всегда. Классы содержания некоторых теорий не могут быть сравнимы в том смысле, что между ними нельзя установить ни одного из обычных логических отношений (включения, исключения, пересечения), Так обстоит дело при сравнении мифов с наукой и в наиболее развитых, наиболее общих и, следовательно, наиболее мифических частях самой науки» [271. C. 226].]

Десятый исходит из соотносительности, например лёгкого с тяжёлым, сильного с бессильным, большего с меньшим, верхнего с нижним. В самом деле, правостороннее не является правосторонним от природы, а только мыслится таким по соотнесённости с иным и если переместится иное, то и правостороннее перестанет быть правосторонним. Точно так же и отец и брат – понятия соотносительные, и день соотносится с солнцем, и все вещи – с нашей мыслью; а всё, что соотносительно, непознаваемо само по себе» [117. C. 360].

[«(18) Таким образом, наука гораздо ближе к мифу, чем готова допустить философия науки. Это одна из многих форм мышления, разработанных людьми, и не обязательно самая лучшая. Она ослепляет только тех, кто уже принял решение в пользу определённой идеологии или вообще не задумывается о преимуществах и ограничениях науки. Поскольку принятие или непринятие той или иной идеологии следует предоставлять самому индивиду, постольку отсюда следует, что отделение государства от церкви должно быть дополнено отделением государства от науки – этого наиболее современного, наиболее агрессивного и наиболее догматического религиозного института. Такое отделение – наш единственный шанс достичь того гуманизма, на который мы способны, но которого никогда не достигали» [271. C. 181].]

Идея относительности древнегреческих скептиков и восемнадцатый набросок основных рассуждений П. Фейерабенда о близости науки к мифу (с характерной для мифа трансформацией причинно-следственных и пространственно-временных отношений) не требует специальных комментариев, касающихся установления между ними параллелей.

Более тесная смысловая связь между концепцией Фейерабенда и воззрениями первых скептиков просматривается в тех пяти способах, на которые указывают последователи Агриппы: от разногласия, от продолжения в бесконечность, от связи, от предположения, от взаимности. «Способ от разногласия прилагается ко всякому разысканию, философскому или обычному, и показывает, как много в нём спорного или смутного. Способ от продолжения в бесконечность не позволяет обосновывать исследование, потому что каждое обоснование требует в свою очередь обоснования, и так до бесконечности. Способ от связи говорит, что всякая вещь воспринимается не сама по себе, а в связи с другими, поэтому все они непознаваемы. Способ от предположения заключается в том, что человек считает возможным принимать простейшие предметы за достоверные сами по себе и не требовать для них обоснования; но это пустое дело, потому что кто-нибудь другой всегда может допустить противоположное. Способ от взаимности применим тогда, когда то, что нужно для обоснования исследуемого предмета, само нуждается в обосновании, например, когда обосновывают существование каналов в органах чувств существованием истечений от предметов, хотя последние в свою очередь требует для своего обоснования, чтобы существовали каналы в органах чувств.

Они отвергают все доказательства, критерии истинности, знаки, причины, движения, изучение, возникновение, существование добра и зла по природе. В самом деле, говорят они, всякое доказательство слагается из частей или доказанных, или недоказуемых; если из доказанных, то они в свою очередь потребуют доказательств, и так до бесконечности, если же из недоказуемых, то, будь таких частей много или всего лишь одна, целое всё равно будет недоказуемо. Если кому кажется, будто существует что-то не нуждающееся в доказательствах, то удивительно, как они не понимают: именно и нужно доказать, что оно достоверно само по себе. Нельзя ведь доказывать, что стихий четыре, потому что их четыре. К тому же если частные доказательства недостоверны, то недостоверно и общее. Чтобы знать, что перед нами доказательство, мы должны иметь критерий, а чтобы иметь критерий, нужно его доказать; стало быть, и то, и другое непостижимо, потому что опирается лишь на взаимные ссылки. А не владея доказательствами, можно ли постичь сомнительное? Ведь мы ищем не то, каким кажется предмет, а то, каков он есть в основе» [117. C. 360-361].

По мнению П. Фейерабенда, альтернативы – это теоретические конструкты, находящиеся в состоянии критической дискуссии, – соперничающие между собой теории, точки зрения, подходы, борьба которых способствует развитию той или иной научной дисциплины. Рассматривая проблему общезначимых ценностей, норм и стандартов научного исследования, Фейерабенд выдвинул тезис: «Метода науки не существует – всё дозволено». Принцип «всё дозволено» («anything goes») применён Фейерабендом к процессу утверждения новых взглядов, вступивших в конфликт с господствующими взглядами. По Фейерабенду, решение конфликта осуществляется «решительным созданием бессмыслицы до тех пор, пока произведённый материал не станет достаточно богатым, чтобы позволить новаторам раскрыть и сделать ясными для каждого новые универсальные принципы» [271. C. 277].

Методология Фейерабенда имеет свои корни и представляет развитую до логического предела (до абсурдности) тенденцию, определяющую суть так называемого критического направления в философии, или критицизма. Словосочетание «так называемого критического направления в философии» ни в коей мере не умаляет достоинств мыслителей, которых с методической целью определили в эту группу исследователи истории философии. Критическая направленность изначально присуща философии, которая есть не сама мудрость, а «любовь к мудрости», стремление к мудрости, что предполагает критическую настроенность в отношении других любомудров, каждый из которых имеет свои собственные взгляды на то, что есть мудрость и каковы пути к обладанию ею.

3.3.3. Догматизм и его особенности

О позиции древнегреческих догматиков, к которым Диоген Лаэртский относит всех тех, кто не является скептиком, можно судить по её опровержениям скептиками.

Согласно Диогену Лаэртскому, догматических философов скептики называли глупцами. «В самом деле, предположительные заключения исходят не из рассмотрения, а из предположения, – а ведь таким же образом можно доказывать и невозможное. Кто считает, что нельзя выводить истину из обстоятельств и устанавливать законы на основании природы, те, говорят они, сами приписывают меру всему, не понимая, что всякая видимость видится нам лишь в соотношении и в сорасположениями с обстоятельствами. Поэтому нужно признать, что или всё истинно, или всё ложно. Если же истинно не всё, то как мы можем это истинное выделить? Чувственное нельзя выделить чувством, потому что чувству всё представляется одинаково истинным; умопостигаемое нельзя выделить умом по той же причине; а кроме этих двух, у нас нет никаких других возможностей для суждения. Кто уверен в основательности чего-либо чувственного или умопостигаемого, тот сперва должен установить мнение, потому что иные отвергают одни мнения, иные – другие; но это приходится делать опять-таки с помощью или чувственного, или умопостигаемого, а ведь и то и другое спорно. (93) Стало быть, судить о мнениях, относящихся к чувственному или умопостигаемому, невозможно; столкновение мыслей делает каждую из них недостоверной, а тем самым уничтожает то мерило, которым, казалось бы, распознавались все различия, и всё становится равновозможным…» [117. C. 361].

Установки критического рационализма, как обозначил свою методологию К. Поппер, коренятся в психологии познавательной деятельности. Не случайно сам Поппер объясняет психологический феномен догматического, в его терминологии, мышления человеческой склонностью к поискам регулярностей. Причём, эта склонность заставляет человека искать регулярности везде, даже там, где их нет. Признавая определённую необходимость такого рода догматизма, он полагает, что такой догматизм позволяет нам постепенно приближать к построению хороших теорий: «…Если мы слишком легко признаем своё поражение, то это может помешать нам обнаружить, что мы были близки к истине» [202. C. 88].

Нельзя не согласится с английским методологом в том пункте, который касается достоинств догматизма, тем более, что Поппер говорит о «догматическом поведении». Следует, однако, заметить, что поведение как таковое и процесс научного познания не совпадают. Если исключить из поведения автоматизированные акты, то человек вообще окажется не способен что-либо сделать. Если подниматься по ступеням лестницы и задумывать над тем, что надо сделать, чтобы преодолеть очередную ступеньку, то, достигнув этажа пятого-шестого, мы настолько вымотаемся психологически, что утратим ясность мышления. Автоматизм в поведении снимает умственную напряжённость, высвобождает психику и разум для решения непредвиденных задач, не говоря уже о творческих. Этологам и нейрофизиологам известно, что если животное будет постоянно находится в состоянии нервного напряжения, то это неминуемо приведёт к стрессу, а затем и к неврозу.

Не разъясняя этих моментов, касающихся специфики исследовательской деятельности относительно разрешения обыденных ситуаций и норм повседневного мышления, Поппер, между тем, совершенно справедливо противопоставляет догматическую установку, указывающей на наличие стойких убеждений и верность нашим первым впечатлениям, критической установке. Согласно его мнению, критическая установка позволяет нам модифицировать свои догматы, допускать сомнения и требовать проверки, что «свидетельствует о более слабых убеждениях» [202. C. 88].

Связывая догматическое мышление с бесконтрольным желанием навязывать регулярности, явным увлечением ритуалами и повторениями, он приписывает подобного рода мышление дикарям и детям, полагая, что возрастание опыта и зрелости скорее создаёт позицию осторожности и критики, чем догматизма. В этом пункте Поппер не совсем точен. Осторожность и критика в большей мере присуща подросткам, чем умудрённым опытом людям, для которых характерно душевное равновесие, склонность и способность прощать чужие ошибки, не критиковать, а поощрять к добродетельному поведению, не запрещать, а советовать. «Догматизм» со своей положительной стороны, как великая консервативная сила, присущ именно опытным и зрелым. В русском языке есть пословица: «Всё по-новому, да по-новому. А когда же по-доброму?» «Доброе» как раз и есть приверженность традициям, устоявшемуся и проверенному временем, что не предполагает стремления всё раскритиковать, переделать, сломать.

Интересно, что Поппер проводит аналогии между психическим развитием и зрелостью учёного практически не делая каких-либо оговорок на этот счёт, что приводит его к выводу о наличие естественного догматизма и о психическом росте как развитии критической установки. Между тем, высказывания мудреца, философа и учёного, рассмотренные с точки зрения выраженности критики в отношении предмета рассмотрения, выявляют обратное: мудрец не критикует, философ критикует по большей части исключительно своих собратьев, точнее – их учения, а учёный критикует всех всегда и всё, ибо критика есть краеугольный камень того мышления, которое называют
научным.

Известная недоговорённость по поводу психологических оснований критической установки и происхождения естественной догматической установки уступают своё место, когда Поппер переходит, говоря его словами, к логической критике психологии опыта. «Может показаться, что моя логическая критика психологической теории Юма и связанные с ней соображения... несколько отходят от области философии науки. Однако различие между догматическим и критическим мышлением или между догматической и критической установками возвращает нас к нашей центральной проблеме. Догматическая установка, очевидно, связана с тенденцией верифицировать наши законы и схемы, с попытками применять и подтверждать их и даже пренебрегать их опровержениями, в то время как критическая установка означает готовность изменять их – проверять, опровергать и, если это возможно, фальсифицировать их. Сказанное приводит нас к мысли о том, что критическую установку можно отождествить с научной установкой, а догматическую – с псевдонаучной» [202. C. 90].

Безусловно, следует согласиться, что догматическое и критическое мышление, с одной стороны, и догматическая и критическая установка, с другой, – это не одно и то же. Однако, связывать жёстко догматическую установку с тенденцией верифицировать наши законы и схемы, а критическую установку – с тенденцией фальсифицировать их, методологически не вполне корректно. Я полагаю, что тенденции фальсифицировать и верифицировать могут быть связаны, каждая в отдельности, как с критической установкой, так и с догматической установкой. Всё зависит от цели и задач исследования. Эти установки не являются чем-то изолированным одна от другой. Не исключено, что они являются разными формулировками одного и того же – стремлением укрепить ту парадигму, которую принимает учёный.

Продолжая свою мысль, К. Поппер отмечал: «Можно также предположить далее, что с генетической точки зрения псевдонаучная установка является более ранней, более примитивной, нежели научная установка: она представляет собой донаучную установку. Её примитивность или первичность имеют свой логический аспект. Критическая установка не столько противопоставляется догматической, сколько «накладывается» на нее: критика должна быть направлена против существующих и влиятельных убеждений, нуждающихся в критическом пересмотре, иными словами, против догматических убеждений. Критическая позиция нуждается в материале, то есть в теориях или убеждениях, которые были приняты более или менее догматически» [202. C. 90]. Возражение вызывает отождествление псевдонаучной и донаучной установки. Псевдонаучная установка предполагает непосредственное отношение к науке, к владению её языком, к знанию положений науки и её методов исследования. Псевдонаучная установка не всегда является более примитивной, нежели научная. Многим рядовым учёным далеко до виртуозных плагиаторов, которых всегда отливает хороший вкус и прекрасное владение материалом. Другое дело, что рядовые труженики вносят, хоть не большой, но вклад в дело умножения научного знания, тогда как плагиаторы переливают из пустого в порожнее, извлекая из этого материальные дивиденды.

Вывод, который делает Поппер из приведённых выше рассуждений, звучит так: «Таким образом, наука должна начинать с мифов и с критики мифов; она должна начинать не с совокупности наблюдений и не с придумывания тех или иных экспериментов, а с критического обсуждения мифов, магической техники и практики. Научная традиция отличается от донаучной тем, что в ней имеется два уровня. Подобно последней, она проходит через ряд теорий, однако она, она, кроме того, критически преодолевает эти теории. Теории преодолеваются не как догмы, а в результате стремления обсудить и улучшить их. По сути дела, это греческая традиция, которую можно возвести к Фалесу, основателю первой школы (я имею в виду не «первой философской школы», а просто «первой школы»), и которая не считала своей основной задачей сохранение догм» [202. C. 91]. Если наука начнёт с критики мифов, магической техники и практики, то она перестанет быть наукой хотя бы по той причине, что логика мифа и логика науки – разные вещи. Для мифов характерно искажение пространственно-временного континуума. Герои и мифические существа нарушают все законы физики, перемещаясь с неимоверной скоростью и, проявляя неимоверную силу, нарушают законы биологии, превращаясь в животных, нарушают законы всех других отраслей знания, которые мы называем научными. Сакральное время – время действия богов, героев и мифических существ – коренным образом отличается от времени профанного, или нашего, обычного, исторического. Из множества наук, которым подвластен мифологический материал, пожалуй, только психология и филология могут извлечь для себя пользу. Если и подразделять знание, то к его видам можно отнести научное и ненаучное. Внутри научного следует отметить собственно научное и псевдонаучное. Внутри ненаучного – обыденное, теологическое и оккультное. Критика научным знанием ненаучного и наоборот является весьма неблагодарным занятием, поскольку у каждой из этих сфер знания есть свои критерии рациональности и иррациональности. Средствами науки конструктивно, то есть с достижением положительного результата, можно критиковать только то, что относится к сфере научного знания.

Давая характеристику критической традиции в науке, К. Поппер отваживается на следующие утверждения: «Критическая позиция, традиция свободного обсуждения теорий с целью обнаружения их слабых мест для того, чтобы улучшить их, есть позиция разумности, рациональности. Она широко использует и вербальную аргументацию, и наблюдение, однако последнее – в основном в интересах аргументации. Открытие греками критического метода вначале породило ошибочную надежду на то, что с его помощью можно будет найти решения всех великих старых проблем, обосновать достоверность знания, доказать и оправдать наши теории. Однако эта надежда была порождена догматическим способом мышления, ибо на самом, деле ничего нельзя оправдать или доказать (за пределами математики и логики). Требование построения рациональных доказательств в науке указывает на непонимание различия между широкой сферой рациональности и узкой сферой рациональной достоверности. Это неприемлемое, неразумное требование» [202. C. 91]. Разумеется, в этом месте хотелось бы большей ясности. Критика, критическое мышление, критическая установка, критическая позиция и критический метод – круг связанных между собой понятий, описывающих положение дел в науке с методологической точки зрения. Соответственно, выяснение их формально-логических и смысловых соотношений является насущной задачей методологических исследований. Понятия разумности и рациональности, не совпадающие по своему содержанию, связаны с исследованием онтологического аспекта критической дискуссии в науке и предполагают, для их успешно применения, целый ряд других категорий такого же плана. Что касается утверждения «ничего нельзя оправдать или доказать (за пределами математики и логики)», то не меньшей силы будет утверждение «за пределами математики и логики доказать можно всё». Математика и логика, сами по себе, ничего не доказывают. Математические и логические средства – это форма, и в зависимости от характера исследования и исследуемого материала могут быть наполнены различным содержанием. Не случайно в своей работе «От конкурирования к альтернативам», подвергая критике позитивистские идеи несоизмеримости научных теорий, поставил перед собой цель исследовать проблему достижения единства научного знания и управления этим процессом путём выбора фундаментальных принципов в основаниях единого теоретического знания на основе анализа применения экстремальных принципов (суть математических форм) в естествознании, социологии и науковедении [216].

Понимая, что в случае оправдания или нахождения доказательств всё не столь очевидно, К. Поппер продолжил следующим образом: «Тем не менее, логическая аргументация, дедуктивное логическое рассуждение сохраняют всё своё значение для критического подхода. И не потому, что они позволяют нам доказать наши теории или вывести их из высказываний наблюдения, а потому, что только посредством чисто логического рассуждения мы можем, выявить следствия наших теорий и благодаря этому эффективно критиковать их. Критика, как я уже говорил, является попыткой найти в теории слабые места, а их, как правило, можно обнаружить лишь в наиболее удалённых логических следствиях теории. Этим и объясняется то, что чисто логическое рассуждение играет в науке важную роль» [202. C. 91]. Рассмотрение дедукции только как средства для придания теории вида нечто критикуемого, могущего быть подвергнутым критике и требующего к себе критического отношения уменьшает эвристические возможности самой критики как способа обнаружения слабых мест теории. По-видимому, следует различать два вида критики – дедуктивную и индуктивную – критику со стороны других теорий и критику со стороны фактов. В частности, Лакатос по поводу проблемы нахождения слабых мест теории в её наиболее удалённых логических следствиях утверждал, что любая теория имеет свой «защитный пояс», те отдалённые следствия, которыми можно безболезненно пожертвовать, изменяя и дополняя их, без ущерба для жёсткого ядра теоретического конструкта.

Согласно Попперу, все законы и теории остаются принципиально временными, предположительными или гипотетическими даже в том случае, когда мы не сомневаемся в них. Аргументом в пользу такого понимания «жизненного пути» теории является следующее утверждение: «До того как теория оказывается опровергнутой, мы никогда не можем знать, в каком направлении её следует модифицировать» [202. C. 92]. Между тем, то, в каком направлении следует модифицировать теорию, становится ясно при первом обнаружении фактов, которые в неё не вписываются. Зачастую теории строятся в связи с выяснением значимости одного-единственного факта. В этом случае направления модификации известны сразу. В ряде случаев «опровергнутые» теории становятся частным случаем их более успешных соперниц, то есть продолжают демонстрировать свою прежнюю объяснительную силу, но в отношении более узкого круга явлений, чем тот, относительно которого они изначально разрабатывались. Сама идея модификации теории означает её усовершенствование, а не приход на её место новой и более совершенной теории. И следующее положения, выдвигаемое Поппером на этой же странице его работы, противоречащее приведённому, указывает на известные недостатки предложенного им подхода: «Критический подход можно описать как сознательное стремление подвергнуть наши теории и наши предположения всем трудностям борьбы за выживание наиболее приспособленных теорий. Он даёт нам возможность пережить элиминацию неадекватных гипотез, в то время как догматическая позиция приводит к тому, что эти гипотезы устраняются вместе с нами… Таким образом, мы получаем всё более приспособленные теории посредством устранения менее приспособленных. (Под «приспособленностью» я понимаю не только «полезность», но также и истинность – см. гл. 3 и 10). Я не думаю, что эта процедура является иррациональной или что она нуждается в каком-либо дальнейшем рациональном оправдании» [202. C. 93].

Аналогии с идеями биологического эволюционизма, в том месте, где эволюционисты утверждают о движении вперёд как о борьбе и выживании наиболее приспособленных, не всегда оправданы, если мы говорим о росте научного знания. Какой из организмов является наиболее приспособленным, является ли этим организмом особь или теория, не может быть решён в отношении свойств и качеств именно этого организма. Это вопрос «встроенности» организма в жизнь популяции или сообщества. Среди зайцев-барабанщиков наиболее неприспособленным является тот, который, заметив хищника, начинает «барабанить» лапками, обрекая себя на гибель, но давая возможность всем остальным членам группы спастись. Без наличия таких «барабанщиков» у популяции зайцев-барабанщиков нет шансов уцелеть. Соответственно, наличие наименее приспособленных, приносящих себя в жертву зайцев, является необходимым условием приспособленности популяции. Разумеется, прямая аналогия из жизни природы и ростом научного знания недопустима, но это не означает, что жизнь научных теорий менее сложна в плане приспособляемости, чем заячья жизнь

Наконец, программное утверждение К. Поппера о механизме роста научного знания, которое дало название всей цитируемой в этом параграфе моего исследования части работы английского методолога – «Предположения и опровержения. Рост научного знания», звучит следующим образом: «Допустим, что мы обдуманно поставили перед собой задачу жить в нашем, неизвестном для нас мире, приспосабливаться к нему, насколько это для нас возможно, использовать те благоприятные возможности, которые мы можем найти в нём, и объяснить его, если это возможно (нельзя заранее предполагать, что это так) и насколько это возможно, с помощью законов и объяснительных теорий. Если мы выполняем эту задачу, то у нас нет более рациональной процедуры, чем метод проб и ошибок – предположений и опровержений: смелое выдвижение теорий, стремление сделать всё возможное для того, чтобы показать ошибочность этих теорий, и временное их признание, если наша критика оказывается безуспешной» [202. C. 92]. Поппер не отождествляет механически метод проб и ошибок с критическим подходом, который для него является единственно научным, хотя и говорит о том, что метод проб и ошибок применяется не только Эйнштейном, – более догматически – даже амёбой. Он настаивает на том, что различие между Эйнштейном и амёбой заключается не столько в пробах, сколько в критическом и конструктивном отношении к ошибкам, которые учёный намеренно стремиться обнаружить, чтобы опровергнуть свои теории.