Philosophical and methodological foundations of critical discussion in science (стр. 4 )

Помимо «материально-физических» трудностей независимой экспериментальной проверки, когда учёные консолидированы условиями обеспечения проводимого эксперимента, существует так называемая трудность его «воспроизводимости». Однажды получив результат в виде экспериментального образца, учёные могут и не получить возможности повторения эксперимента. С одной стороны, все другие учёные, не участвовавшие в эксперименте и имеющие свои взгляды на проведение эксперимента, не имеют возможности его повторить, а с другой стороны – те, кто эксперимент проводил, не имеют возможности его повторить. Все оказываются заложниками невозможности «контрольной» проверки, и все вынуждены полагаться не на свои воззрения и связанное с ними право на ошибку, а на имеющийся результат.

Такое положение дел более уместно в политике, суть которой – определение значимости первого лица государства для истории тем количеством лет, в течение которого это лицо оставалось первым. Для военачальника определяющим является процент одержанных побед. Для руководителя любой организации – сравнение положения дел в организации до того момента, когда он её возглавил, до того момента, когда оценивается результат его деятельности. Для учёного результатом успешности проведённой работы является одно существенное условие: любой другой его коллега получит тот же результат, что и он при соблюдении всех условий и процедур, определяющих параметры проводимого эксперимента.

В науке средством однозначного выбора между конкурирующими теориями долгое время считался эксперимент. Исследователи полагали, что экспериментальная проверка теоретических концепций выполняет в научном познании роль непререкаемого арбитра в любом теоретическом споре. Но, с точки зрения критиков классической рациональности, в современной науке положение кардинальным образом изменилось. Речь идёт об изменении идеалов и норм научной рациональности. Критики классической рациональности предлагают отказаться от части её основных принципов.

В первую очередь это касается принципа «абсолютного наблюдателя». Его суть такова: сталкиваясь с плюрализмом мнений, концепций, теорий и установок, исследователь неизбежно задавался вопросом, какое мнение, какая установка концепция или теория является истинной, какой из них отдать однозначное предпочтение. В результате стали полагать, что исследователь, принимая плюралистическую точку зрения, должен отказаться от самой постановки такого вопроса, в чём, собственно, и видится основная черта мышления учёных постмодернистской эпохи. Поскольку у исследователя нет подходящих средств для того, чтобы сделать однозначный выбор, он с необходимостью должен принять плюрализм.

Подобная точка зрения имеет один существенный недостаток. Вынужденное принятие плюрализма обосновывается отсутствием подходящих средств, невозможностью проведения решающего эксперимента. С другой стороны, в понятие «решающий эксперимент» вкладывается механистический смысл, что-то наподобие выбора по принципу «орёл или решка». Учитывая приведённые выше особенности проведения эксперимента, проведение подобной процедуры видится совершенно невозможным. Я полагаю, что решающий эксперимент возможен и необходим. Единственное, что необходимо уточнять в каждом конкретном случае – это условия его возможности (невозможности) и границы его применимости.

Невоспроизводимость эксперимента в ряде случаев связана с тем обстоятельством, что экспериментаторы, которым не удалось добыть необходимое для проведения эксперимента количество образца, оказываются вынужденными принять как данное результаты проведения эксперимента теми исследователями, которым это удалось. Представители постмодернизма в философии науки, так называемые «социальные конструктивисты», обращая внимание на подобные особенности экспериментальной деятельности, утверждают, что факты науки являются социальными конструкциями, результатом соглашения учёных, и на этом основании отрицают объективность проверки теорий и объективность научного знания вообще, не учитывая того обстоятельства, что полученные результаты приносят практический успех, дают конкретные результаты.

Соответственно, дело состоит не в том, чтобы поставить под сомнение объективность научного знания вообще, а в том, чтобы рационально осмыслить подобное положение вещей. Всегда проще заявить, что нечто является результатом обычного соглашения, чем попробовать выяснить, почему это может оказаться не так.

С точки зрения критиков научной объективности, чисто «техническими» причинами проблема не исчерпывается, есть также принципиальные основания для сомнения в том, что критерий экспериментальной проверки теории является достаточно эффективным в научном познании. Эти основания видятся в явлении теоретической нагруженности экспериментального результата. Установление теоретической нагруженности экспериментального результата в середине XX в. стало причиной выдвижения тезисов об отсутствии в познании теоретически нейтрального языка наблюдения, о несоизмеримости теорий, об отсутствии преемственности в познании и прочих утверждений такого же рода. В отечественной методологической литературе указанные тезисы были подвергнуты достаточно убедительной критике со стороны [137]. С основными положениями её аргументации трудно не согласиться, хотя, насколько я могу судить, позиция может быть усилена.

Представления об отсутствии в науке теоретически нейтрального языка наблюдения и о том, что эта нагруженность создаёт определённые трудности для реконструкции процедуры эмпирической проверки теории как критерия объективности знания, является серьёзной проблемой. С точки зрения многих исследователей этой проблемы, в самом научном познании данная трудность разрешается двумя способами: 1) единичное сопоставление теории и экспериментального результата никогда не рассматривается учёными в качестве достаточной основы для оценки теории и лишь широкий набор экспериментальных результатов может выступать в качестве такого основания; 2) в процессе оценки теории эмпирическая проверка сочетается с рядом внеэмпирических и методологических соображений.

Ряд авторов отмечает, что главное препятствие для применения эмпирического критерия состоит не в том, что в интерпретацию экспериментальных результатов включаются теории вообще, а в том, что в интерпретацию эмпирических фактов, выступающих для теории в качестве проверочных, включается сама проверяемая теория. А. Турсунов назвал это явление «эффектом ложного подтверждения» [265]. Возникает порочный круг, который создаёт препятствия для понимания того, как вообще возможны эмпирическая проверка и эмпирическое обоснование теорий. назвал это утверждение «тезис Куна – Фейерабенда», полагая, что фиксируемое этим тезисом явление представляет собой серьёзную трудность для осуществления процедуры экспериментальной проверки теории [285, C. 220].

В качестве иллюстрации приводит эксперимент по проверке одного из эффектов, предсказанных общей теорией относительности (ОТО) – эффекта углового смещения звёзд. Предполагается, что этот эксперимент явился одним из самых убедительных подтверждений ОТО. Идея эксперимента заключается в следующем. Угол между лучами света, идущими от звезды, находящейся так «близко» к Солнцу, что её лучи (при определённом положении Солнца) как бы «касаются» солнечного диска, и какой-либо другой звездой, удалённой от Солнца, сравнивали с углом между лучами этих же звёзд при другом положении Солнца, когда оно находится не так «близко» к звезде. Находящуюся «на краю солнечного диска» звезду можно видеть, очевидно, лишь во время солнечного затмения. Если фотографию соответствующего участка неба, сделанную во время солнечного затмения, сравнить с фотографией того же участка неба в ночное время, можно заметить изменение расстояния между звёздами. Результаты наблюдений, проведённых во время полных солнечных затмений, убедительно продемонстрировали явление углового смещения звёзд и близость полученного результата к рассчитанному на основании ОТО. Полученный результат был оценен как «драматическое» подтверждение теории Эйнштейна [84. C. 220]. Между тем, в интерпретацию этого эксперимента включаются представления самой проверяемой теории: угловое смещение звёзд в рамках ОТО объясняется тем, что Солнце создаёт отрицательную кривизну в пространстве-времени. Таким образом, в интерпретацию рассматриваемого результата вовлекается допущение о неэвклидовости геометрии. Но это допущение является одной из гипотез, на которых основывается ОТО, поскольку оно непосредственно следует из сильного принципа эквивалентности – одного из важнейших принципов ОТО.

По мнению многих исследователей, оставаясь внутри самого познавательного процесса разорвать этот порочный круг невозможно. В частности, отмечал, что установление истинности теории возможно лишь в процессе выхода за пределы познания, в сферу материально-практической деятельности, в область технологических применений теории [285]. Между тем, полагает, что исследование структуры эмпирического уровня познания позволяет разорвать порочный круг и не выходя за пределы познавательного процесса. Такой анализ даёт возможность выявить внутринаучные основания для реконструкции процедуры экспериментальной проверки теории как теоретически независимой и в этом смысле объективной.

С точки зрения Мамчур [137], в структуре теоретической интерпретации эмпирических данных можно выделить два относительно независимых компонента (подуровня) эмпирического уровня знания. Один из них представляет собой констатацию экспериментального результата и может быть охарактеризован как «интерпретация-описание», а другой состоит в теоретическом объяснении зафиксированного на первом подуровне результата и может быть квалифицирован как «интерпретация-объяснение».

Перед исследователем реальной научной практики оба эти подуровня предстают как нечто нераздельное, сливающееся в единое целое, но если за видимой целостностью теоретически интерпретированного результата не увидеть его внутренней дифференцированности, понять, как реализуется экспериментальная проверка теории и как при этом достигается объективность и теоретическая независимость такой проверки и в самом деле оказывается невозможным. Такая проверка осуществляется благодаря существованию «интерпретации-описания» и её относительной независимости от «интерпретации-объяснения». Несмотря на то, что «интерпретация-описание» предполагает использование теоретического материала, сам этот материал обладает одной особенностью: он формируется из других, отличных от проверяемой, теорий.

В частности подчёркивал существенный момент этих других теорий: они принадлежат к более «низкому» по сравнению с проверяемой теорией уровню теоретического знания, который не подвергается сомнению на данном этапе познания, то есть является, по его выражению, непроблематизируемым [111]. Таким образом, делает вывод Мамчур, «интерпретация-описание» представляет собой язык наблюдения, который хотя и является теоретически нагруженным, тем не менее, оказывается теоретически нейтральным (по отношению к проверяемой теории) и его существование представляет собой достаточное основание для того, чтобы понять, как осуществляется вполне надёжная и независимая эмпирическая проверка теории. Эксперимент по проверке углового смещения звёзд смог выступить подтверждением ОТО благодаря тому, что его результат может быть сформулирован в виде утверждения: «угловое смещение звёзд действительно наблюдается». В это утверждение теоретические допущения ОТО не включаются.

По мнению Мамчур, возможность выделения в эмпирическом знании языка наблюдения, независимого от проверяемой теории, позволяет частично реабилитировать идею решающего (критического) эксперимента, в которой можно выделить два относительно независимых друг от друга утверждения. Одно из них менее сильное: «может быть осуществлён эксперимент, самым решительным образом подтверждающий одну из конкурирующих теорий и не подтверждающий другую». Другое – более сильное: «на основании полученного экспериментального результата может быть сделан надёжный выбор между теориями». Благодаря существованию такого слоя эмпирического знания как «интерпретация-описание», удаётся реабилитировать первый из тезисов и говорить о наличие в науке «критического» эксперимента. Второй тезис служит основанием самой возможности реализации «решающего» выбора между конкурирующими теориями.

Иными словами, Мамчур, различая виды интерпретации экспериментального результата, говорит о границах их применимости. Действительно, обнаружить в сфере эмпирического знания инструмент для однозначного выбора в пользу одной из конкурирующих теорий не удаётся. И по-своему прав Фейерабенд, настаивая на поиске инструмента выбора в сфере теоретического знания. Я полагаю, что нельзя противопоставлять эмпирию и теорию в этом отношении. Учитывая, что экспериментальная проверка может быть дополнена рядом методологических соображений, а любая теоретическая концепция – подвергнута технологической проверке и испытана на плодотворность в других теориях или областях научного знания, можно утверждать, что искомые инструменты выбора следует применять в совокупности.

Вопрос заключается только в разработке механизма их применения, в чём можно усмотреть одну из задач, стоящих перед методологами. В связи с этим, трудно согласиться с Мамчур, полагающей, что «интерпретация-описание», оказываясь языком наблюдения, независимым от сравниваемых теорий, позволяет эксперименту сказать решительное «да» или «нет» на вопрос, поставленный теориями.

Продолжая свою мысль, Мамчур указывает на возможность следующих ситуаций:

1) отсутствие альтернативных теоретических систем, претендующих на истолкование полученного экспериментального результата, в связи с чем не возникает конкурирующих «интерпретаций-объяснений»: в этом случае рассматриваемый эксперимент может оказаться однозначным аргументом при оценке гипотезы;

2) наличие только одной удовлетворительной «интерпретации-объяснения» полученного результата и отсутствие конкурирующих интерпретаций. При этом существуют теории, альтернативные той, которая обеспечивает интерпретацию. Не будучи в состоянии дать удовлетворительное истолкование рассматриваемому экспериментальному результату, они неплохо, а возможно и лучше, чем данная теория, объясняют другие экспериментальные факты, принадлежащие к той же области данных, что и рассматриваемый результат, и лучше справляются с теоретическими трудностями. В такой ситуации подтверждающий теорию результат не является однозначной основой для выбора между конкурирующими теориями;

3) получение экспериментальным результатом определённого теоретического истолкования при наличии конкурирующей «интерпретации-объяснения» со стороны фундаментальной теории, оправдавшей себя при объяснении большого круга эмпирических фактов. Результат эксперимента подтверждает обе альтернативные теории лишь в ретроспекции, после установления новой теоретической системы, когда он воспринимается как подтверждающий именно победившую теорию.

О том, что всё не так просто, свидетельствует следующее утверждение , которое мне бы хотелось привести полностью: «Сама идея критического эксперимента связана с предположением, что возможен полный и решительный отказ от одной из теорий. Однако история познания свидетельствует о том, что такой отказ в науке (если речь идёт о фундаментальной теории) не имеет места. В любых „работавших”, то есть объяснявших в своё время широкий круг фактов, теоретических представлениях есть „рациональное зерно”, в связи с чем определённые моменты, связанные с ними, могут вновь „всплыть на поверхность” в последующем развитии науки» [137. C. 80]. Слабая сторона попперовского критерия фальсифицируемости заключается в том, что этот критерий не даёт удовлетворительного решения проблемы выбора между конкурирующими теориями, поскольку невозможно окончательно фальсифицировать любую гипотезу, так как её проверка всегда опирается на некоторую совокупность утверждений.

Таким образом, проблема независимой экспериментальной проверки научных теорий остаётся до сих пор окончательно неразрешённой. В какой-то мере это связано с тем обстоятельством, что никакая гипотеза в науке не бывает доказана раз и навсегда. Очень чётко это сформулировал Р. Фейнман: «У нас всегда есть возможность опровергнуть теорию, но, обратите внимание, мы никогда не можем доказать, что она правильна. Предположим, что вы выдвинули удачную гипотезу, рассчитали, к чему это ведёт, и выяснили, что все её следствия подтверждаются экспериментально. Значит ли это, что ваша теория правильна? Нет, просто-напросто это значит, что вам не удалось её опровергнуть» [272]. Если для К. Поппера и П. Фейерабенда важнейшими вопросами были вопросы интеллектуального и психологического плана, то в настоящее время эти вопросы волнуют учёных в значительно меньшей степени, а на первый план выдвигаются вопросы взаимоотношений не внутри научного сообщества, а вопросы взаимоотношения науки и социальной среды.

Поскольку в области физики элементарных частиц, обозначающей перспективы для дальнейшего развития математизированных теорий и определённый образец научного знания экспериментальной науки, выросло поколение учёных, не знающих, что такое экспериментальная деятельность, а сама физика становится всё более теоретизированной, то проблема независимой проверки будет приобретать всё новые формы. Это позволяет говорить о неиссякаемости источника критической дискуссии в науке, связанного с экспериментальной проверкой.

Существование так называемой трудности «воспроизводимости» эксперимента и «материально-физических» трудностей независимой экспериментальной проверки, когда учёные консолидированы условиями обеспечения проводимого эксперимента, ещё более запутывает ситуацию по разрешению проблемы конкурирования научных теорий. Я думаю, что решающий эксперимент в принципе возможен, а сама идея его возможности является методологическим ориентиром, направляющим научные исследования. Другое дело, что в каждом конкретном случае необходимо уточнять возможности его проведения (пусть даже и гипотетически) и границы применимости его результатов.

Нельзя не согласиться с Мамчур, которая, различая виды интерпретации экспериментального результата и говоря о границах их применимости, справедливо отметила тот факт, что обнаружить в сфере эмпирического знания инструмент для однозначного выбора в пользу одной из конкурирующих теорий пока не удаётся. Насколько эффективен поиск механизма подобного выбора в условиях критики научными теориями друг друга – это отдельный вопрос, связанный с рассмотрением особенностей самого процесса конкурирования в науке.

ГЛАВА II. БЫТИЙНАЯ СОСТАВЛЯЮЩАЯ

ДИСКУССИЙ В НАУКЕ

2.1. Конкурирование как категория

И

дея конкурирования в эпистемологии не самостоятельна по своим истокам. Как такового, в биологическом или экономическом смысле, конкурирования в науке нет. Каждый теоретический конструкт обладает самостоятельностью и самодостаточностью в том смысле, что является творением конкретного учёного или группы учёных, продуктом индивидуального или коллективного творчества, то есть представляет собой нечто уникальное. С другой стороны, научное знание характеризуется объективностью, независимостью в своих результатах от индивидуальных особенностей и субъективных пристрастий. Соответственно, понятия конкуренции и конкурирования применимы в методологических исследованиях. Задача заключается в том, чтобы выяснить общенаучное и специальнонаучное содержание этих понятий применительно к сфере методологического знания.

В первую очередь следует различать понятия конкуренции и конкурирования. Под первым в методологии принято понимать состояние борьбы, некоторое явление. Под вторым обычно понимается сам процесс борьбы, конфликта между сторонами. В общеупотребимом значении конфликт (< лат. conflictus столкновение) – это столкновение противоположных сторон, мнений, сил; серьёзное разногласие. В частности, согласно , понятие конкуренции обозначает «определённое, фиксированное в познании отношение, состояние борьбы, по крайней мере, двух объектов материальной или идеальной природы», а понятие конкурирования «обозначает процесс борьбы, конфликта между объектами, связано с понятием времени, и потому это понятие более подходит для характеристики эволюции материальных или теоретических систем. Сказанное не исчерпывает особенности данных понятий, а позволяет лишь подчеркнуть их разграничение по критерию «статичности – изменчивости» содержания, смысла данных понятий» [216. C. 53]. Мне представляется несколько искусственным разделение этих понятий по критерию «статичности – изменчивости», поскольку конкуренция может быть представлена как процесс, а конкурирование, в свою очередь, как состояние. Для уточнения эпистемологического содержания понятия конкурирования необходимо обратиться к его общепринятому значению, а затем и к его значению, принятому в тех научным дисциплинам, в недрах которого оно приобрело статус научного понятия.

Под конкуренцией (лат. concurrentia < concurrere сталкиваться), в общепринятом значении, понимается 1) соперничество, соревнование людей, групп, организаций в достижении сходных целей, лучших результатов, 2) биол. взаимоотношения между особями одного или разных видов по поводу средств существования и условий размножения. Под конкурированием (< лат. concurriens состязающийся) – соперничество, состязание с целью добиться первенства.

У В. Даля гнездо понятий, очерчивающих смысловое поле понятия конкуренции, значительно разнообразнее: «Конкуренция – соперничество или состязание в торговле и промыслах, соискательство, соревнование. Конкурент – соперник, соревнователь, соискатель, состязатель. Совместничать – спороваться, соперничать, соискать, соревновать, добиваться чего, стараясь оттеснить другого, взять перевес. Соискать – искать чего вместе, или одновременно, соперничать, стремясь к одной цели. Соперничать – соревноваться, состязаться, соискать, тягаться, совместничать, стараться опередить или предупредить, победить, силиться захватить преимущество; бороться, вступать с кем за что-либо в борьбу. Соперник* – противоборец, враг, неприятель, противник, супостат; завистник и зложелатель. Соревновать – состязаться с кем, или вперегонку, стараться не отстать и перегнать в каком деле; соперничать, совместничать, ревностно стремиться за другими. Состязаться – спорить, бороться, противоборствовать, тягаться, стараться осилить, вступать в прение, в борьбу, в спор, в распрю» [62. С. 151; 68. С. 255, 262, 271-272, 274, 280].

Своеобразные смысловые оттенки понятий конкуренции, состязания и спора можно обнаружить у Ожегова: «Конкуренция – соперничество; борьба за достижение больших выгод, преимуществ. Конкурентоспособный – способный выдержать конкуренцию, противостоять конкурентам. Спор – 1) словесное состязание, обсуждение чего-нибудь, в котором каждый отстаивает своё мнение; 2) разногласие, разрешаемое судом. Спорить – 1) вести спор, возражать, доказывая что-нибудь; 2) держать пари (поспорить). Спориться. О деле, работе: удаваться, протекать успешно. Соревноваться – участвовать в состязании, соревновании. Состязаться – 1) стремиться превзойти кого-нибудь в чём-нибудь; 2) соревноваться, участвовать в состязании» [174, C. 290, 749, 751, 757].

2.1.1. Конкурирование в контексте

биологической терминологии

В сфере биологического знания под конкуренцией понимается взаимоотношение различных видов со сходными экологическими требованиями, существующих за счёт общих ресурсов, имеющихся в недостатке. В биологии говорят о конкуренции между особями одного вида (внутривидовая конкуренция) или между особями разных видов (межвидовая конкуренция) в виду ограниченности ресурсов внешней среды – пищи, света, воды, убежищ и тому подобного. Можно провести известные параллели между положением дел в мире живого и положением дел в мире науки, сделав, разумеется, соответствующие оговорки.

В мире научных теорий вполне могут быть выделено внутридисциплинарное и междисциплинарное конкурирование. Внутридисциплинарное конкурирование и есть борьба научных теорий, претендующих на объяснение одной и той же предметной области. О междисциплинарном конкурировании говорят мало и вскользь, при изучении других проблем. Я полагаю, что междисциплинарное конкурирование имеет место как самостоятельная величина, связанная с включением достижений науки в контекст социокультурных реалий. Упомянутое в третьем параграфе возникновение классической механики как целостной системы физических воззрений, приведшее к становлению механистического типа мышления, привело к появлению концепций типа «природа как машина», «общество как машина», «человек-машина» и тому подобное. После возникновения эволюционного учения Ч. Дарвина эволюционные идеи проникли в общественное сознание и укоренились в нём.

Помимо многочисленных эволюционных культурологических и социально-политических учений XIX – XX веков, в конце прошлого века утвердилась концепция так называемого глобального эволюционизма, в рамках которой делаются попытки объяснить процесс эволюции Вселенной от возникновения элементов до человека. Вселенная рассматривается в качестве развивающегося во времени природного тела, история предстаёт единым процессом, в котором космический, химический, биологический и социальный типы эволюции имеют генетическую и структурную преемственность. Можно констатировать, что к настоящему времени парадигма «физического» мышления уступила первенство парадигме «биологического» мышления в их междисциплинарном конкурировании. Справедливости ради необходимо отметить, что биологическая парадигма не являет собой единства. В частности, противостояние эволюционизма и креационизма ещё далеко от своего завершения.

В биологии понятие конкуренции, выражающее взаимоотношения между однопорядковыми таксонами* (особями, популяциями, видами), не является единственным понятием такого рода. Для описания подобных взаимоотношений существуют и другие биологические термины, такие как нейтрализм, хищничество, мутуализм, комменсализм, аменсализм, паразитизм и ряд других. Если методологи вслед за П. Фейерабендом склонны обеднять взаимоотношения между альтернативами, сводя анализ конкурирования к понятиям, описывающим конкуренцию, то биологическая терминология богаче. Соответственно, имеет смысл обратиться к сфере биологического знания не столько в попытке установить параллелизм, сколько в стремлении расширить круг возможных методологических понятий.

Под нейтрализмом понимается тип биотической связи, при которой совместно обитающие организмы (или виды) не влияют друг на друга, сожительство двух видов на одной территории, не имеющее для них ни положительных, ни отрицательных последствий. В природе нейтрализм крайне редок, поскольку между всеми видами возможны косвенные взаимоотношения. В науке нейтрализм является существенной характеристикой научных теорий противоположный не менее существенной характеристике под названием «соперничество».

Своеобразный нейтрализм, или сосуществование, можно обнаружить и при изучении истории науки. Не соглашаясь с тем положением Т. Куна, согласно которому соревнование двух разных представлений – это всегда борьба, приводящая к смене парадигм, отмечал: «Согласно же схеме Куна, представления о теплороде и кинетическая теория должны, видимо, считаться двумя парадигмами. Но они же существовали веками... Когда знакомишься с конкретной историей физики или сам являешься свидетелем её развития, то ясно видишь всё несоответствие между реальностью и схемой Куна, пока речь не идёт об упомянутых подлинных научных революциях (мы не имеем оснований утверждать, что и в отношении таких революций «схема Куна» достаточно хороша, но, по крайней мере, при этом нет столь вопиющего противоречия)» [50. C. 37]. В качестве иллюстрации Гинзбург привёл примеры длительного сосуществования классической механики, теории относительности и квантовой механики, когда между теориями есть предельный переход, но они имеют и собственную сферу применения.

А. Поликаров пошёл ещё дальше, попытавшись установить особенности взаимоотношений конкурирующих систем: «В историческом аспекте конкурирующие точки зрения отделены более или менее значительными интервалами времени или же реализуются почти одновременно. В первом случае мы говорим о последовательных, а во втором – о параллельных точках зрения. Это можно было бы проиллюстрировать следующими двумя, как мне кажется, типичными ситуациями в науке, а именно: (А) создание механики Герца как теоретической системы, конкурирующей с механикой Ньютона и (Б) возникновение конкурирующих систем термодинамики именно как феноменологической и статистической версий этой дисциплины.

Между подобными представлениями могут установиться различные отношения, которые поляризуются: (а) в антагонистические или взаимоисключающие (заменяющиеся) – дизъюнктивная альтернатива и (б) совместно сосуществующие или дополняющие – конъюнктивная альтернатива.

Историческое формирование этих представлений накладывает существенный отпечаток на их взаимоотношения. В прошлом последовательное формирование допускало конъюнктивную альтернативу, пока параллельно им не появляется направление, ведущее к дизъюнктивной» [194. C. 240].

По мнению Поликарова, одновременно с интенсивной разработкой конкурирующих точек зрения имеет место такая ситуация существования параллельных точек зрения в науке, которая не фиксируется как неестественная, а начинает восприниматься как нормальная, включаться в рамки конъюнктивной альтернативы. Причём подобное сосуществование имеется на любом этапе истории науки [194. C. 241].

Можно принять тезис Фейерабенда о том, что любая теория нуждается в альтернативах, но в не меньшей степени будет верно и обратное. Теоретические допущения, которые возникают на всех уровнях развёртывания развитого научного знания, являются неотъемлемой чертой лакатовского «защитного пояса». Теория и без наличия соперниц может развиваться сколь угодно долго и сколь угодно успешно за счёт увеличения допущений ad hoc. Другое дело, что здесь можно вспомнить о так называемом «законе большого числа яиц», применяемого в биологии. Этот закон гласит: высокая плодовитость паразитов, обеспеченная обилием пищи, компенсирует гибель особей в период смены
хозяев.

Ad hoc, насколько бы ни была высока их эвристическая ценность, являются явлениями ситуативными, своеобразными «паразитами» на здоровом теле развитого теоретического конструкта. Поэтому методологические исследования должны иметь одной из своих задач определение критической массы ad hoc для конкретного типа теорий. Трудно судить о том, насколько это математически осуществимо, но проблема представляется интересной с точки зрения установления действенных критериев выбора теории.

Ещё раз хочу подчеркнуть, что прямые параллели между биологическим закономерностями, выраженными в соответствующих законах, и закономерностями функционирования и развития научного знания неуместны в том смысле, что соответствующие законы нельзя отождествлять, эти законы не являются универсальными постоянными, действующими одинаково и однозначно во всех сферах научного знания. Проведение параллелей способно стимулировать методологическую мысль, в чём и заключается их истинная ценность.

Говоря о возможности применения количественных характеристик при оценке «жизнеспособности» теории, следует упомянуть о биологических законах максимума (толерантности) и минимума. Закон максимума гласит: гласит: 1) присутствие и жизнеспособность каких-либо организмов в данном месте обитания зависит от комплекса экологических факторов, в отношении каждого из которых у организма существует определённый диапазон устойчивости (толерантности). Диапазон устойчивости по каждому фактору ограничен его минимальным и максимальным значением, в этих пределах только и может существовать организм (речь идёт о так называемом «экологическом стандарте вида»); 2) лимитирующим фактором существования вида может быть как минимум, так и максимум экологического фактора, диапазон между которыми определяет величину устойчивости (толерантности) организма к данному фактору. Закон минимума (правило ограничивающего фактора) гласит: наиболее значим тот фактор, который больше всего отклоняется от оптимальных для организма значений.

Дальнейшее развитие «анархической» методологической установки П. Фейерабенда мне видится во введении ограничивающего фактора пролиферации научных теорий, а также в определении диапазона устойчивости альтернативы относительно критики её оснований и основных положений не только со стороны других альтернатив, но и со стороны эмпирического основания. К сожалению, Фейерабенд, принимая биологическую терминологию при построении своей методологической концепции «всё дозволено», не обратил достаточного внимания на степень разработанности этой терминологии в биологической сфере знания.

К указанным выше биологическим терминам, позволяющим описывать ситуацию выживания особи или вида, следует также отнести понятия критической точки, зоны пессимума и закон оптимума. Критическая точка – это такое значение экологического фактора, которое организм уже не выдерживает. Здесь уместно упомянуть о достижениях синергетики, в которой проработан термин «точка бифуркации»: когда неравновесная система проходит эту точку её поведение невозможно предсказать [16]. Как недостаточное, так и избыточное действие фактора отрицательно сказывается на жизнедеятельности особей. Зоной пессимума является зона угнетения организма. Для научных теорий зоной, если можно так выразиться, пессимума является зона критики их слабых мест со стороны других теорий.

Закон оптимума указывает на наличие определённых пределов положительного влияния на живые организмы, которые имеет каждый экологический фактор. В теории самоорганизующихся систем основным является вопрос о механизмах взаимодействия подсистем и типах их противоречивых связей. Характеризуя роль обратных связей в эволюции организационных структур и подчёркивая, что обратная связь определяет особый тип взаимодействий, которые присущи только процессам, происходящим в живой природе, отмечал: «Открытие этих фактов в теории организации, понимание того, что развитие, эволюция организационных структур любой физической природы определяется противоречивыми тенденциями, прежде всего двумя основными типами обратной связи, и является, безусловно, одной из важнейших характеристик мирового процесса самоорганизации» [156. C. 51]. В своё время доказал теорему, согласно которой для создания системы, способной справиться с решением проблемы с заданным разнообразием, сама система должна обладать ещё большим разнообразием [297].

Представляют интерес и биологические понятия мутуализма, комменсализма, аменсализма и хищничества, выражающие особенности сосуществования живых существ одного биоценоза*. Мутуализм – форма симбиоза**, при которой каждый из сожителей получает относительно равную пользу, при этом оба партнёра жить друг без друга не могут. В науке под определения мутуализма попадают отношения между волновой и корпускулярной теориями света, в эволюционной биологии – концепции автогенеза и эктогенеза. Не в силах окончательно опровергнуть конкурента каждая из них жизненно нуждается в нём как в источнике собственного роста и развития. Примеры из сфер физического и биологического знания не исчерпывают подобного рода отношения в науке. При необходимости можно привести множество других. Не исключено, что подобный тип отношений имеет место не только в мире живого, но и обладает большей степенью универсальностью, претендуя на статус общедисциплинарных принципов, если не упускать из поля зрения содержания такого термина как комменсализм.