Philosophical and methodological foundations of critical discussion in science (стр. 9 )

Ещё один аспект взаимодействия по линии «критикуемый – критикующий» обнаруживается при обращении к миру восточных единоборств. Если представить нападение на соперника как вектор силового воздействия, то в восточных единоборствах обороняющийся не стремиться принять удар на себя или даже просто отбить его. Обороняющийся, воспитанный на философии восточных единоборств, стремится использовать силу удара нападающего против самого нападающего. Можно разумеется провести различные параллели между миром спорта и миром соперничающих между собой научных теорий, указывая, в частности, на особенности конституции и массы тела японцев или китайцев, во многом предопределяющих технику ведения боя и отличающих её от, например, «размашистости» русского кулачного боя, однако подобные параллели требуют соответствующих экскурсов, хотя такие параллели, касающиеся общего строения теоретических конструктов в мире теорий и соответствующей стратегии ведения научного спора, более чем уместны.

Обратимся к конкретному очень характерному примеру из мира шахмат. Анализируя стратегию и тактику игрока, умышленно раскрывающегося под удар, провоцирующего удары с целью обнаружения слабых мест в игре соперника и использовании их с выгодой для себя, можно полагать, что в ткань подобной тактики вплетена социокультурная идея, которую можно выразить так: умение использовать даже самые слабые шансы, выжимать из оборонительной тактики неожиданные уловки и чудеса изворотливости, использовать силы соперника на заранее подготовленных рубежах свидетельствует об уверенности игрока в своих силах и способности переломить ход схватки в критические моменты. Фактически речь идет об одном из фундаментальных алгоритмах преодоления сопротивления внешнего окружения, когда неопределенность ситуации оказывается на руку тому, у кого сильнее стремление к победе и воля, помноженная на знания.

В 90-е годы 20 века и начале следующего команда шахматистов во главе с заслуженным тренером России, международным гроссмейстером Александром Николаевичем Панченко* в Челябинской школе Олимпийского резерва по шахматам провела громадную работу по разработке варианта игры за черных в ответ на 1.e4 с целью временной отдачи значительного перевеса белым в дебюте и закономерного перехвата инициативы после серии сильнейших (!!!) ходов за белых.

Итак, Защита Филидора*.

1.e4 d6 2.d4 Kf6 3.Kc3 (белые захватывают центр) 3. … e5! (черные сознательно идут на потерю рокировки и ослабление позиции короля после разменов) 4.de de 5.Ф:d8 Кр:d8 (Белые разменивают ферзей и черный король застревает в центре) 6.Сс4 Се6! (черные вновь допускают теоретические ослабления, идут на сдвоение пешек) 7.С:е6 fe 8.Ce3 Cd6 9.O-O-O Kpe7 10.f3 a6 11.Kh3 Kbd7 12.Kf2 b5 !!!

Что же получилось!? Белые имеют:

1. Хорошо укрывшегося короля.

2. Атаку тяжелыми фигурами по линии «d».

3. Сдвоенные пешки в лагере черных, на которые они хотят начать охоту.

4. Черного короля застрявшего в центре.

Ну а что же черные!?

Черные позволили сделать белым все сильнейшие ходы, но получили позицию более надежную и перспективную нежели белые. Почему?

1. Черный король сознательно стремится остаться в центре, а не прятаться за пешками вдали от сражения. Король тоже фигура и он, находясь в центре, защищает сразу три фигуры и с тыла сдвоенные пешки!

2. Сдвоенные пешки черных по линии «е» контролируют сразу четыре центральных поля и не дают белым фигурам их использовать, а с фронта их защищает белая пешка (!) с тыла собственный король.

3. Белый король находится вдали от центра и при определенных обстоятельствах окажется слабее черного оппонента.

4. Белые стремясь лишить черных рокировки разменяли ферзей и в сложившейся позиции им не хватает маневра для атаки черной крепости.

Что же дальше!?

А дальше черные переводят ладью h на b8 и атакуют всей мощью своих пешек по фронту а-б-с позицию рокировки белого короля. Их атака поддерживается дальнобойным слоном и маневрами коней. У белых же только три поля d2, d3 и e2 для перегруппировки. Начинается толчея в лагере белых. Все центральные поля по четвертой горизонтали контролируют черные. Любая неточность белых в защите грозит им разгромом.

Вот так сделав всего по 12 ходов, пойдя на ряд ослаблений в своем лагере, черные получили атаку с очень хорошими перспективами.

Приведенный пример и выводы плавно позволяют перейти к анализу взаимооотношения «критикуемый – критикующий», которое связано с непринятием других альтернатив, с наличием потребности в критике как в источнике поддержания уровня внутренней напряжённости, сохранения жизнеспособности в посредством ослабления жизнеспособности конкурентов. Осуществление критики в отношении критикуемого позволяет определиться в отношении характера и условий сопротивляемости последнего, скорректировать собственную тактику, сохранив прежней стратегию на подавления соперника. Поппер назвал это догматическим мышлением, что требует уточнения. В науке не существует абсолютно бессодержательных конструктов в том смысле, что содержательную критику оппонента может осуществить только тот, чья позиция, независимо от степени адекватности и полноты отражения, бессодержательна. У всякого слона есть своя Моська и у всякой Моськи есть свой слон в том смысле, что они принадлежат к миру животных с имеющим место в этом мире тявканьем.

Поведение с позиций силы, или, говоря словами Поппера, с позиций доминирующей теории, связано с отношением к конкурентам. Для анализа действий с позиции силы необходимо хотя бы в общих чертах остановиться на таких понятиях как «доминирование», «гегемония» и «диктат». Гегемония (< греч. hegemonia предводительство, господство) – руководящее, главенствующее положение, преобладание. Диктат (< лат. dictatus предписанный) – неравноправный договор, навязанный одной из договаривающихся сторон другой; 2) полит. навязывание своих условий сильной стороной другой, более слабой. Диктатура – 1) полит. осуществление власти недемократическими методами; 2) ничем не ограниченная власть лица, группы лиц. Диктовать, в одном из основных значений, – предписывать что-либо для безоговорочного исполнения. Доминировать (< лат. dominari господин, владыка) – 1) господствовать, преобладать, быть основным; 2) возвышаться над окружающей местностью. Доминантный – господствующий, преобладающий.

Наиболее неуязвимой и, одновременно, обладающей всесокрушающей мощью критики является наименее содержательная позиция. У В. Шукшина есть рассказ «Срезал». Вкратце его суть такова. В деревню приехали её уроженцы муж и жена, оба кандидата физических наук. На торжественный ужин по поводу приезда знаменитых односельчан пришла вся деревня и привела мужика, который славился своим умением делать из уважаемых людей посмешище. Мужик задавал совершенно несуразные и лишённые какой-либо логики вопросы, на которые человек, разбирающийся в предмете, мог только недоумённо пожать плечами. Вывод по результатам дискуссии приехавших кандидатов наук и этого мужика односельчанами был сделан однозначный: «Срезал!» Соответственно, можно выдвинуть тезис относительно того, что возможна корреляция между мощью и содержательностью критики, с одной стороны, и потенциальной силой критикуемой точки зрения, с другой. В качестве примера можно привести позиции тех же К. Поппера и П. Фейерабенда. Поппер высказал свои мысли почти сто лет назад, что не мешает методологам периодически возвращаться к анализу его взглядов, несмотря на то, что содержание употребляемых Поппером терминов, начиная с термина «догматизм», не выдерживает никакой критики с точки зрения формальной логики и категориального анализа.

Поппера, утверждавшего, что в науке, в отличие от животного мира, погибают не особи, а теории, борьба альтернатив является сражением, в котором есть удачливые соперницы, и есть поверженные, соперницы более совершенные и менее совершенные. Параллель не совсем корректна. К сожалению, Поппер оставляет в стороне тот факт, что борьба особей и элиминация наименее приспособленных из них рассматриваются в классическом эволюционизме в контексте приспособляемости вида к изменяющимся условиям. В каком-то смысле теории тоже приспособляются к изменяющейся научной практике, дающей всё новые и новые результаты. Но сама наука не приспособляется к изменяющимся социокультурным реалиям, она не является биологическим видом, популяцией, состоящей из отдельных особей с их индивидуальным жизненным циклом, продолжительность которого задана генетически.

Если в биологии смерть отдельных особей является одной из важнейших причин эволюции, её возможности как таковой, то этого нельзя сказать о науке и её теориях. Борьба альтернатив – это не только и не столько битва за выживаемость, это, прежде всего, взаимообогащение различных точек зрения, подходов при исследовании одного и того же фактуального базиса. В частности, история науки предоставляет примеры, при помощи которых можэно продемонстрировать подобное положение дел. При объяснении природы света сначала возникли корпускулярная и волновая теории света, а затем появилась корпускулярно-волновая теория. Каждый из этих подходов, в зависимости от характера экспериментальной ситуации и цели исследования, демонстрирует свои преимущества относительно других. В химии борьба между гидратной и ионной теориями, несмотря на создание синтетической по отношению к ним теории растворов, продолжается с переменным успехом.

Фундаментальная теоретическая схема критики, предложенная П. Фейерабендом, имеет вид «критикующий – критикующий». С одной стороны, для Фейерабенда полная элиминация альтернатив принципиально неприемлема, поскольку теоретический конструкт без конкурентов – не теоретический конструкт, бытие теории – это борьба с соперницами, наличие альтернатив – непременное условия атмосферы научности. Так как альтернативные системы научного знания являются несоизмеримыми, то ни одна из них не может оказаться лучше другой и, соответственно, способствовать элиминации одной из соперниц. Это с одной стороны. А с другой стороны, Фейерабенд утверждает, что побеждённая соперница должна быть отброшена. В этом, кажущемся на первый взгляд, противоречии мне видится амбивалентность бытия научной теории, понимаемой как альтернатива. Будучи альтернативой, любая из теорий обнаруживает свою бытийность в «отброшенности» и «неотброшенности», в открытости к диалогу и в закрытости для диалога.

Фейерабенд, апеллируя к учению о борьбе противоположностей как источнике развития, сформулировал так называемый принцип упорства, который дополняет в его концепции принцип пролиферации теорий. Целью введения принципа упорства явилось стремление американского методолога к защите менее проверяемых, по сравнению с имеющимся знанием, альтернатив: можно и нужно разрабатывать новые теории, не обращая внимания на трудности, которые они встречают при своём развитии. Если у К. Поппера оправданием метода предположений и опровержений, или метода устранения ложных теорий посредством наблюдения, является логическое отношение выводимости, которое позволяет нам утверждать ложность универсальных высказываний, если мы признаём истинность некоторых сингулярных высказываний, то Фейерабенд не указывает до каких пор теория должна «упорствовать» и каковы критерии установления пределов сопротивления альтернативы «критике» со стороны фактов.

В связи со сказанным, нельзя принять абсолютизацию одной из сторон проверяемости, будь то эссенционалистская абсолютизация подтверждаемости или фальсификационистская абсолютизация опровергаемости, признающие окончательность подтверждения в первом случае и опровержения – во втором. Поэтому принцип упорства Фейерабенда в уточнённой формулировке мог бы получить название принципа последовательности. Не случайно, К. Поппер косвенным образом выразил похожую мысль, но только в другой формулировке: «Наша склонность к поискам регулярностей и наложению законов на природу приводит к психологическому феномену догматического мышления... мы ожидаем существования регулярностей всюду и пытаемся искать их даже там, где их нет... Такой догматизм до некоторой степени необходим. Мы нуждаемся в нём при исследовании ситуаций, с которыми можно иметь дело только тогда, когда мы накладываем на мир наши предположения. Кроме того, такой догматизм позволяет нам постепенно приближаться к построению хороших теорий: если мы слишком легко признаем своё поражение, то это может помешать нам обнаружить, что мы были близки к истине» [199. C. 264].

Учитывая принципиальную незавершённость процесса познания на всех его этапах и особенности конкурирования научных теорий, действительно, можно представить методологический принцип последовательности как необходимую сторону научного критического отношения. На этот момент указывал ещё Ф. Энгельс, когда писал: «В теоретическом естествознании, которое свои взгляды на природу, насколько возможно, объединяет в одно гармоническое целое и без которого в наше время не может обойтись даже самый скудоумный эмпирик, нам приходится очень часто оперировать не вполне известными величинами, и последовательность мысли во все времена должна была помогать недостаточным ещё знаниям двигаться дальше» [139. C. 360].

Древнегреческие мыслители выделяли три вида критики. Критика богов людьми, критика людьми богов и критика людьми людей. Правомерность применения этой схемы к научному знанию относительно, это известная аналогия, она тоже имеет право на жизнь. Так, критика «сверху», если принять терминологию К. Поппера – это критика теорий («второго мира») со стороны проблем («третьего мира»), критика людьми людей – попперовская критика теориями (гипотезами) друг друга, а критика «снизу» – это критика теории со стороны фактов. Таким образом, критика теории оказывается трёхмерной, и на стороне какого из измерений можно обнаружить решающие аргументы, позволяющие окончательно дискредитировать научный конструкт – вопрос открытый. Тем не менее, следует сказать несколько слов о критике «снизу», о взаимодействии теоретических положениях и получаемых в ходе исследования фактах, что можно проиллюстрировать, обращаясь к сфере физического знания.

В этом смысле несомненный интерес представляют исследования , который подчёркивал, что не всякое противоречие между гипотезой и фактами ведёт к гибели гипотезы. При противоречии фактам гипотеза может быть сохранена при одном из следующих обстоятельств: а) ценой более сильного ограничения области её применимости; б) ценой введения дополнительных гипотез; в) ценой модификации первоначальной формулировки гипотезы; г) ценой других действий, полный набор которых трудно предвидеть [40. C. 162]. В своё время, попытки установления величины элементарного электрического заряда дали ещё более интересные результаты с методологической точки зрения. Первоначальные оценки величины заряда позволяли говорить о том, что альфа-частица является трёхкратным ионом. Но этот вывод не соответствовал общим представлениям о радиоактивности. Резерфорд выдвинул гипотезу, которая отвечала соответствующим представлениям о радиоактивности, но противоречила экспериментальным данным. Согласно Резерфорду должна была представлять собой двукратно ионизированный атом гелия, а величина элементарного заряда, в этом случае, должна быть меньше того значения, которое было получено в опытах. Когда Резерфорд выдвинул свою гипотезу, то выбор между неё и данными по измерению величины элементарного электрического заряда был сделан в пользу гипотезы. Как показали более совершенные экспериментальные данные, Резерфорд оказался прав, а его гипотеза взяла верх над первичными экспериментальными данными.

П. Фейерабенд, наоборот, отдаёт приоритет теоретической критике перед эмпирической критикой: «Функция... конкретных альтернатив состоит в следующем: они выступают средством критики принятой теории, но иначе, чем критика теории фактами. Сколь бы точно теория ни отражала факты, сколь бы универсальной она ни была в своём применении... её фактическая адекватность может быть выяснена после сопоставления её с альтернативами, изобретение и детализация которых поэтому должны предшествовать заключению о практическом успехе и фактической истинности теории» [269. C. 426]. Фейерабенд оставляет в стороне то обстоятельство, что практический успех и фактическая истинность не совпадают. Успех связан с эффективностью, а фактическая истинность связана с адекватностью.

Представления о степени эффективности корректируются сообразно уточнению или изменению цели. Поппер настаивает на том, что цель постоянно уточняется, Кун – изменяется, а Фейерабенд готов заявить о несоизмеримости теорий, или коренного различия в их «онтологиях», что ставит под сомнение наличие у них каких-либо общих целей, кроме конкурирования, взаимной критики и желания вытеснить конкурентов. В фейерабендовском мире «океана альтернатив», понимаемого без необходимых уточнений, которых Фейерабенд не делает, нет места адекватности, а истинность приобретает черты полезности. В этом случае у каждого будет своя истина, причём, истина не единственная, а множество истин, в зависимости от обстоятельств, определяющих критерий полезности для каждого конкретного случая.

3.2. Социум: противостояние

эволюционизма и креационизма

В

гуманитарных науках естественнонаучная дилемма «прерывность – непрерывность» может быть трансформирована, с некоторыми оговорками, касающимися проблемы конкурирования методологических подходов, в дилемму «креационизм – эволюционизм».

В философии, политологии, социологии и целом ряде других наук понятие эволюции принято противопоставлять понятию революции, медленные изменения – скачкообразным, непрерывность – прерывности. В результате, вырисовывается дилемма «эволюционизм – революционизм», которую и принято определять как фундаментальную для гуманитарных дисциплин. Мне представляется, что это верно только отчасти.

То, что при противопоставлении эволюции и революции есть проблемы, видно из результатов, полученных диалектико-материалистической философией, в которой соотносительность этих понятий была исследована наиболее детально. «Эволюция, в широком смысле – синоним развития... В узком смысле в понятие эволюции включают постепенные количественные изменения, противопоставляя его развитию как качественному сдвигу, то есть революции» [280, C. 786]. Если относительно того, что собой представляет эволюция, разногласий среди методологов практически нет, то в отношении того, что есть революция, единство отсутствует. Возможно и такое прочтение, когда смысловое поле понятия революции будет задано английским to revolve (вращаться). В этом случае «революция» и «качественный скачок» совершенно не обязательно связывать между собой.

В общепринятом значении революция – глубокое скачкообразное изменение в развитии каких-либо явлений, процессов в природе, обществе, познании. Революционизировать – 1) распространять (распространить) революционные идеи среди кого-либо; 2) в корне изменять что-либо. В философии науки под видимыми невооружённому методологически глазу резкими изменениями понимается и период потрясений (Т. Кун), и «единица измерения» внутри самого процесса познания (С. Тулмин), и критический компонент науки (П. Фейерабенд). Социальная революция может характеризоваться вообще с прямо противоположных позиций: и как «локомотив истории» (К. Маркс) и как «варварская форма прогресса» (Ж. Жорес).

Чем вызваны затруднения подобного рода становится ясно, если вспомнить, что понятие революции (лат. revolutio поворот, переворот; фр. revolution резкий) не имеет самостоятельного научного значения, в отличие от понятия эволюции (лат. evolutio развёртывание), сложившегося в недрах биологического знания.

Термин «революция» первоначально стал употребляться при проведении политологических исследований, откуда он затем перекочевал в социологию, экономику, культуру и далее по специальным дисциплинам, сохранив свои смысловые корни. Если понятие эволюции ещё можно противопоставить понятию революции, делая соответствующие оговорки, то «эволюционизму» трудно противопоставить «революционизм». «Революционизм» – это политологический термин, теоретическая нагруженность которого подменена идеологической нагруженностью.

Идеология, как система взглядов на общественный идеал с точки зрения какой-либо конкретной группы, призвана обосновать исключительное положение этой группы относительно всех других. Это может быть связано как с самовозвеличиванием, так и с самоуничижением. В политической борьбе речь идёт исключительно о самовозвеличивании, и критика идеологических позиций других групп осуществляется по принципу «смотреть сверху вниз» на всех остальных. Для политики, суть которой борьба за власть, иное понимание критики противоестественно: чтобы претендовать на исключительное положение, ты должен занимать исключительную позицию, которую должна обосновывать твоя исключительная идеология.

Для науки такое положение дел изначально неприемлемо, наука, по своей природе, является глубоко демократическим предприятием, настолько демократическим, что политике не дано даже близко приблизиться к этому. Целью науки является не борьба за власть, а борьба за истину, предполагающая не столько устранение соперников при движении к своей цели, сколько взаимоподдержку соперников в общем деле. Нещадно критикуя друг друга, научные теории ведут не борьбу за выживание наиболее приспособленных, а борьбу за совместное «выживание».

В наиболее отчётливой форме эволюционизм противостоит креационизму в биологии, что имеет место и в ряде других науках. Представляет, в связи с этим, интерес точка зрения , посвятившего несколько своих статей проблеме противостояния эволюционизма и креационизма как альтернативных научных подходов [108]. Ниже я позволю себе дискутировать с отечественным мыслителем относительно тех умозаключений, которые он делает в своих работах, в режиме комментирования не совпадающих с мнением автора выводов при обращении к одному и тому текстологическому материалу.

Эволюционизм и креационизм вполне могут быть представлены как различные образы научного мышления, как различные подходы к пониманию предмета исследования, как различные методологические подходы при решении одних и тех же задач и как различные ви́дения экспериментальной ситуации. Поскольку с креационистской точки зрения многие вещи, в частности, процесс культурогенеза, нельзя объяснить исходя только из понимания действия естественных сил, а следует учитывать те факторы, действие которых недоступно нашему пониманию в смысле ориентации на критерии рациональности экспериментальных наук, следует признать, что эволюционистски ориентированное исследование должно исходить из приоритета причин, касающихся «обозримости» экспериментальной ситуации.

В геологии существует так называемая униформистская (лат. uniformis единообразный) точка зрения, согласно которой в геологическом прошлом действовали те же силы и с той же интенсивностью, что и в современную эпоху. Соответственно, знания современных нам геологических явлений можно без поправок распространить на понимание геологического прошлого любой давности. Актуалистический метод в геологии – сравнительно-исторический метод, согласно которому, изучая современные геологические процессы, можно достоверно судить об аналогичных процессах далёкого прошлого, а все процессы прошлого Земли можно объяснить, опираясь на знания о сегодняшних процессах. В палеонтологии актуалистические исследования дополняются данными анатомии и физиологии. С униформистской точки зрения экспериментальная ситуация остаётся одной и той же, включая и, если так можно выразиться, виртуальное присутствие исследователя в далёком прошлом, и природные условия как один из компонентов подобной экспериментальной
ситуации.

Креационистски ориентированное исследование, исходя из приоритета причин, выходящих за пределы обозримой экспериментальной ситуации, допускает возможность внесения поправок в ту экспериментальную ситуацию, с которой имеет дело учёный. В биологии в XVII – XVIII вв. господствовало учение о наличии полностью сформированного зародыша или его частей в яйцеклетке (на чём настаивали овисты < лат. ovum яйцо) или сперматозоиде (< лат. animalculum зверёк) – так называемый преформизм (< лат. praeformare заранее образовывать), на чём настаивали анималькулисты. Предобразовавшийся в яйцеклетке или в сперматозоиде организм в дальнейшем развивается исключительно посредством увеличения в размерах. Причина (предобразовавшийся организм «до формы») находится вне пределов обозримости экспериментальной ситуации.

Трудно судить, насколько понятие «образ мышления», позволяющее в отличие от понятий «парадигма» или «исследовательская программа» учитывать социокультурную определённость научного мышления, точнее выражает суть вопроса о противостоянии рассматриваемых альтернатив в методологическом плане, но то, что в нём учитывается не столько соответствие результатов научного поиска принятым в науке стандартам и правилам, но и ориентиры исследовательской деятельности, определяемые сферой вненаучного знания – знанием мифологическим, теологическим, философским, не вызывает сомнения.

Не останавливаясь на проблеме включённости в процесс исследования средствами гуманитарных наук пластов вненаучного знания, нельзя не отметить, что последние полутораста лет отмечены противоборством эволюционизма и креационизма не только как теоретических концепций, но и как объяснительных принципов. Зародившись в недрах биологического знания, это противоборство затем проявило себя и в социологии, и в экономике, и в культурологии.

Действительно, происхождение Вселенной, живого и его видов, сознания, общества, культуры не имеет окончательного доказательства средствами экспериментальной науки. Нельзя перенестись в далёкое прошлое и поставить там эксперимент. Более того, мысленное экспериментирование, связанное с экстраполяцией получаемых данных на ситуацию имевшую место достаточно давно, ограничено неполнотой индуктивных выводов. Не случайно, одним из основных направлений критики эволюционной теории Ч. Дарвина является отсутствие так называемого недостающего звена в эволюционной цепочке перехода от обезьяны к человеку. При обращении к прошлому такие «недостающие звенья», вероятно, будут сопутствовать любому исследованию, а не только биологическому.

Альтернативность эволюционизма и креационизма оформилась со всей очевидностью только в XIX в. при изучении проблем живого мира, но эволюционные и креационные идеи на протяжении многих веков являлись важнейшей частью не только теологических, но и естественнонаучных доктрин.

3.2.1. Эволюционные идеи

Ряд исследователей не без оснований полагает, что источник эволюционных идей следует искать в древних космогониях, где идеи творения и развития тесно переплетаются в силу синкретичности мифологической картины мира. Первым античным предшественником Дарвина считается Анаксимандр, развивший учение о происхождении «первых людей» из животных другого вида, похожих на рыб. Аристотелю принадлежит известное высказывание о том, что не потому развился человеческий разум, что у человека была рука, а потому дана природой рука, что человек обладает разумом. Ещё одним из наиболее примечательных высказываний Аристотеля, отмеченных печатью эволюционного образа мышления, является его замечание относительно того, что хотя обезьяна менее красива, чем лошадь, но она больше похожа на человека.

Эволюционную связь между видами в ясной форме впервые изложил голландец Николас Тульп, заявивший в XVII в. в своей работе «Об индийском сатире, он же Orangutan…», что орангутан, под которым Тульп понимал шимпанзе, – это и не человек, и не обычная обезьяна, а форма животного между обоими. Карл Линней (XVIII в.) в своей работе «Система природы» выделил отряд «приматы» (первые, князья), в который включил летучих мышей, обезьян и человека. Ламарк в 1809 г. в работе «Философия зоологии» заявил о том, что человек мог произойти от обезьяны под влиянием условий среды обитания. По Ламарку, изменения в организме происходят вследствие упражнения или не упражнения органа, отсюда следующая цепочка: исчезновение лесов → обезьяны стали передвигаться по земле → ноги приспособились к ходьбе, руки укоротились → обезьяна приобрела прямую осанку и расселилась по земле. Характерно, что Ламарк, рассматривая подобную гипотетическую возможность, завершил свои рассуждения замечанием относительно того, что всё это было бы так, если бы человека не создал Бог.

Эволюционизм связан с представлениями о естественном происхождении Земли, природы и человека, о непрерывном поступательном движении, об усложнении и усовершенствовании вещей при последовательном переходе из одного состояния в другое. Классическая модель эволюции Ч. Дарвина включает в себя представления о борьбе за существование живых существ, естественном отборе и прогрессивном развитии как результате приспособления к изменяющимся условиям существования. В других своих вариантах модель эволюции допускает наличие разрывов в поступательном движении (эмерджентная эволюция), резких поворотов в развитии (популяционная генетика), отсутствие переходных форм и промежуточных организмов (скачкообразный путь эволюции в концепции «пунктирного равновесия»). Эволюция может вести как к повышению уровня организации системы (прогрессивная эволюция), так и к понижению уровня организации (регрессивная эволюция).

Концепция эмерджентной (англ. emergent внезапно возникающий < лат. emergo появляюсь, возникаю) эволюции была разработана С. Александером и , которые выделили два типа изменений – количественные («результанты»), определяемые сложением исходных элементов, и «эмердженты», не сводимые к исходным элементам и не обусловленные ими. Согласно Александеру, движущей силой эмерджентной эволюции является «низус» (лат. nisus порыв, устремление) – стремление к высшему, выражающее божественно предначертанную цель развития. Близкие идеи можно найти у Бергсона, Уайтхеда и Тейяра де Шардена. Бергсона жизнь – это некий «жизненный порыв», поток творческого формирования, ослабление которого приводит к распадению жизни и превращению её в неодушевлённую материю. Пытаясь преодолеть статичность ортодоксальной томистской теологии исходя из идей теории эволюции, Тейяр де Шарден признал движущей силой эволюции целеустремлённое сознание («ортогенез»), а конечной целью эволюционного движения пункт «Омегу», символически обозначающий Христа: появление человека не завершает эволюцию, а меняет её траекторию, стремление «вперёд» оказывается стремлением «ввысь».

Согласно марксизму, настаивающему на диалектике плавных и дискретных изменений, эволюция подготавливает революцию, а последняя завершает первую. Марксизм исходит из учения Г. Гегеля о переходе количественных изменений в качественные. Маркса отождествили эволюцию и количественные изменения, о чём можно судить по следующему высказыванию: «Переход одного явления в другое есть взаимодействие количественных и качественных изменений... Со стороны количественных изменений этот переход выступает во времени как нечто постепенное, а со стороны качественных – как скачок» [273. C. 488]. С точки зрения марксистской философии скачками в общем естественном поступательном движении является образование небесных тел, Солнечной системы, возникновение жизни на Земле, появление видов животных, происхождение человека, смена общественных формаций.

Трудно отрицать униформистский характер этой концепции особенно в её социологической части. Я полагаю, что попытка экстраполяции выводов, сделанных при анализе кризисных явлений в странах Западной Европы XIX в., которые были предметом исследования К. Маркса, не может быть механически распространена на события начала истории человечества и тем более на глобальные явления из области живой и неживой природы.

Идея прогресса и надежды на достижение совершенного состояния, на преодоление природной и социальной зависимости, на обретение человеком полноты свободы и творчества, составляют общую настроенность эволюционного мышления. Но эта настроенность порой оборачивается против эволюционистов. К недостаткам следования эволюционной идее при анализе общественной жизни следует отнести то обстоятельство, что эволюционизм часто плохо сочетается с нравственностью.

Для эволюционистов характерна точка зрения, согласно которой первоначальное многобожие, политеизм язычников, сменилось монотеизмом, верой в единого Бога. Представителей этой точки зрения можно найти как среди атеистов, так и среди верующих эволюционистов. Согласно Библии, вера в единого Бога исторически была первой. Креационисты, как верующие, так и не верующие, по вопросу о появлении многобожия полагают, что целостное представление о некоем абсолюте предшествует детализации его сил и «полномочий». Невозможность рациональной реконструкции событий давнего прошлого не позволяет отдать приоритет той или иной точки зрения.

Нечто похожее наблюдается в области языкознания. С точки зрения «эволюционно» настроенных лингвистов, люди первоначально изъяснялись нечленораздельным бормотанием, которое впоследствии привело к появлению многочисленных более совершенных современных языков. Между тем, древнегреческий или древнееврейский языки не уступают современным языкам в выразительности, а зачастую превосходят их. Библейски ориентированные креационисты видят в этом противоречие в эволюционной теории и подтверждение справедливости библейского рассказа о том, как Бог смешал языки строителей Вавилонской башни (Быт 11: 1 – 9).

По-видимому, проблема возникновения различных языков не может быть рассмотрена исключительно в рамках противостояния эволюционизма и креационизма. В языкознании существует несколько теорий возникновения языка. Согласно гипотезе божественного происхождения речи, распространённой в Азии и Индостане, боги научили людей говорить. Линия идущая от Аристотеля и Платона привела к появлению гипотезы о наличии в начале истории людей-изобретателей языка – «слова – знаки волнений души и впечатлений от вещей». От Ж.-Ж. Руссо и А. Смита берёт своё начало понимание языка как результата соглашения, договора о значении слов. Торндайк, полагавший, что в языках нет соответствия между смыслом и звуковой формой, склонялся к гипотезе о случайном изобретении языка. Сторонники гипотезы о звукоподражании как причине происхождения речи, восходящей к Лейбницу, указывают на наличие во многих языках слова «ням-ням» обозначающее везде одно и то же. Сторонники аффектативной гипотезы полагают, что к происхождению речи привели душевные волнения и страсти, связанные с кратковременными сильными возбуждениями, сопровождавшимися бессознательными выкриками, которые затем и закреплялись в соответствующих языковых формах. В. Вундт и обратили внимание на неэффективность ручных жестов при передаче информации, что привело к появлению ещё одной гипотезы. Существует и так называемая физиологическая гипотеза, восходящая к Ламарку, согласно которой к возникновению речи привело развитие гортани: если есть орудие, то неизбежно его использование.

В сфере духовной жизни эволюционистские взгляды способны нанести наибольший ущерб. «Способны» – не означает неизбежность. Сторонники библейского креационизма полагают, что теория эволюции освобождает человека от ответственности перед Богом. Если всё развивалось естественным путём, без божественного вмешательства, значит, нет судьи, перед которым человек рано или поздно должен предстать. Человек оказывается ответственен только перед самим собой. Верующие креационисты приводят в качестве наглядного примера взгляды Гитлера, которого они полагают бескомпромиссным эволюционистом, а объяснение его поступков склонны искать в положениях теории эволюции (Артур Кейс).